Бесы полностью

Но и Липутину захватывало дух от обиды. Пусть Петр Степанович обра­щается с нашими как угодно, но с ним? Ведь он более всех наших знает, бли­же всех стоит к делу, интимнее всех приобщен к нему и до сих пор хоть косвен­но, но беспрерывно участвовал в нем. О, он знал, что Петр Степанович даже и теперь мог его погубить в крайнем случае. Но Петра Степановича он уже воз­ненавидел давно, и не за опасность, а за высокомерие его обращения. Теперь, когда приходилось решаться на такое дело, он злился более всех наших, вме­сте взятых. Увы, он знал, что непременно «как раб» будет завтра же первым на месте, да еще всех остальных приведет, и если бы мог теперь, до завтра, как- нибудь убить Петра Степановича, не погубив себя, разумеется, то непремен­но бы убил.

Погруженный в свои ощущения, он молчал и трусил за своим мучителем. Тот, казалось, забыл о нем; изредка только неосторожно и невежливо толкал его локтем. Вдруг Петр Степанович на самой видной из наших улиц остано­вился и вошел в трактир.

Это куда же? — вскипел Липутин, — да ведь это трактир.

Я хочу съесть бифштекс.

Помилуйте, это всегда полно народу.

Ну и пусть.

Но. мы опоздаем. Уж десять часов.

Туда нельзя опоздать.

Да ведь я опоздаю! Они меня ждут обратно.

Ну и пусть; только глупо вам к ним являться. Я с вашею возней сегодня не обедал. А к Кириллову чем позднее, тем вернее.

Петр Степанович взял особую комнату. Липутин гневливо и обидчи­во уселся в кресла в сторонке и смотрел, как он ест. Прошло полчаса и более. Петр Степанович не торопился, ел со вкусом, звонил, требовал другой горчи­цы, потом пива, и всё не говорил ни слова. Он был в глубокой задумчивости. Он мог делать два дела — есть со вкусом и быть в глубокой задумчивости. Ли­путин до того наконец возненавидел его, что не в силах был от него оторвать­ся. Это было нечто вроде нервного припадка. Он считал каждый кусок биф­штекса, который тот отправлял в свой рот, ненавидел его за то, как он разевает его, как он жует, как он, смакуя, обсасывает кусок пожирнее, ненавидел самый бифштекс. Наконец, стало как бы мешаться в его глазах; голова слегка начала кружиться; жар поочередно с морозом пробегал по спине.

Вы ничего не делаете, прочтите, — перебросил ему вдруг бумажку Петр Степанович. Липутин приблизился к свечке. Бумажка была мелко исписана, скверным почерком и с помарками на каждой строке. Когда он осилил ее, Петр Степанович уже расплатился и уходил. На тротуаре Липутин протянул ему бумажку обратно.

Оставьте у себя; после скажу. А впрочем, что вы скажете?

Липутин весь вздрогнул.

По моему мнению. подобная прокламация. одна лишь смешная не­лепость.

Злоба прорвалась; он почувствовал, что как будто его подхватили и понесли.

Если мы решимся, — дрожал он весь мелкою дрожью, — распростра­нять подобные прокламации, то нашею глупостью и непониманием дела за­ставим себя презирать-с.

Гм. Я думаю иначе, — твердо шагал Петр Степанович.

А я иначе; неужели вы это сами сочинили?

Это не ваше дело.

Я думаю тоже, что и стишонки «Светлая личность», самые дрянней- шие стишонки, какие только могут быть, и никогда не могли быть сочинены Герценом.

Вы врете; стихи хороши.

Я удивляюсь, например, и тому, — всё несся, скача и играя духом, Липу- тин, — что нам предлагают действовать так, чтобы всё провалилось. Это в Ев­ропе натурально желать, чтобы всё провалилось, потому что там пролетариат, а мы здесь только любители и, по-моему, только пылим-с.

Я думал, вы фурьерист.

У Фурье не то, совсем не то-с.

Знаю, что вздор.

Нет, у Фурье не вздор. Извините меня, никак не могу поверить, чтобы в мае месяце было восстание.

Липутин даже расстегнулся, до того ему было жарко.

Ну довольно, а теперь, чтобы не забыть, — ужасно хладнокровно пере­скочил Петр Степанович, — этот листок вы должны будете собственноручно набрать и напечатать. Шатова типографию мы выроем, и ее завтра же приме­те вы. В возможно скором времени вы наберете и оттиснете сколько можно более экземпляров, и затем всю зиму разбрасывать. Средства будут указаны. Надо как можно более экземпляров, потому что у вас потребуют из других мест.

Нет-с, уж извините, я не могу взять на себя такую. Отказываюсь.

И однако же, возьмете. Я действую по инструкции центрального коми­тета, а вы должны повиноваться.

А я считаю, что заграничные наши центры забыли русскую действи­тельность и нарушили всякую связь, а потому только бредят. Я даже думаю, что вместо многих сотен пятерок в России мы только одна и есть, а сети ника­кой совсем нет, — задохнулся наконец Липутин.

Тем презреннее для вас, что вы, не веря делу, побежали за ним. и бежи­те теперь за мной, как подлая собачонка.

Нет-с, не бегу. Мы имеем полное право отстать и образовать новое об­щество.

Дур-рак! — грозно прогремел вдруг Петр Степанович, засверкав гла­зами.

Оба стояли некоторое время друг против друга. Петр Степанович повер­нулся и самоуверенно направился прежнею дорогой.