Бесы полностью

Это ты никогда не смеешь меня чтобы допрашивать. Господин Ставро­гин как есть в удивлении пред тобою стоит и ниже пожеланием своим участво­вал, не только распоряжением каким али деньгами. Ты меня дерзнул[779].

Деньги ты получишь, и две тысячи тоже получишь, в Петербурге, на месте, все целиком, и еще получишь.

Ты, любезнейший, врешь, и смешно мне тебя даже видеть, какой ты есть легковерный ум. Господин Ставрогин пред тобою как на лествице состоит, а ты на них снизу, как глупая собачонка, тявкаешь, тогда как они на тебя сверху и плюнуть-то за большую честь почитают.

А знаешь ли ты, — остервенился Петр Степанович, — что я тебя, мер­завца, ни шагу отсюда не выпущу и прямо в полицию передам?

Федька вскочил на ноги и яростно сверкнул глазами. Петр Степанович выхватил револьвер. Тут произошла быстрая и отвратительная сцена: прежде чем Петр Степанович мог направить револьвер, Федька мгновенно извернул­ся и изо всей силы ударил его по щеке. В тот же миг послышался другой ужас­ный удар, затем третий, четвертый, всё по щеке. Петр Степанович ошалел, вы­пучил глаза, что-то пробормотал и вдруг грохнулся со всего росту на пол.

Вот вам, берите его! — с победоносным вывертом крикнул Федька; ми­гом схватил картуз, из-под лавки узелок и был таков. Петр Степанович хрипел в беспамятстве. Липутин даже подумал, что совершилось убийство. Кириллов опрометью сбежал в кухню.

Водой его! — вскрикнул он и, зачерпнув железным ковшом в ведре, вы­лил ему на голову. Петр Степанович пошевелился, приподнял голову, сел и бессмысленно смотрел пред собою.

Ну, каково? — спросил Кириллов.

Тот, пристально и всё еще не узнавая, глядел на него; но, увидев выставив­шегося из кухни Липутина, улыбнулся своею гадкою улыбкой и вдруг вскочил, захватив с полу револьвер.

Если вы вздумаете завтра убежать, как подлец Ставрогин, — исступлен­но накинулся он на Кириллова, весь бледный, заикаясь и неточно выговари­вая слова, — то я вас на другом конце шара. повешу как муху. раздавлю. понимаете!

И он наставил Кириллову револьвер прямо в лоб; но почти в ту же минуту, опомнившись наконец совершенно, отдернул руку, сунул револьвер в карман и, не сказав более ни слова, побежал из дому. Липутин за ним. Вылезли в преж­нюю лазейку и опять прошли откосом, придерживаясь за забор. Петр Степа­нович быстро зашагал по переулку, так что Липутин едва поспевал. У первого перекрестка вдруг остановился.

Ну? — с вызовом повернулся он к Липутину.

Липутин помнил револьвер и еще весь трепетал от бывшей сцены; но от­вет как-то сам вдруг и неудержимо соскочил с его языка:

Я думаю. я думаю, что «от Смоленска до Ташкента вовсе уж не с таким нетерпением ждут студента».

А видели, что пил Федька на кухне?

Что пил? Водку пил.

Ну так знайте, что он в последний раз в жизни пил водку. Рекомендую запомнить для дальнейших соображений. А теперь убирайтесь к черту, вы до завтра не нужны. Но смотрите у меня: не глупить!

Липутин бросился сломя голову домой.

IV

У него давно уже был припасен паспорт на чужое имя. Дико даже поду­мать, что этот аккуратный человечек, мелкий тиран семьи, во всяком случае чиновник (хотя и фурьерист) и, наконец, прежде всего капиталист и процен­тщик, — давным-давно уже возымел про себя фантастическую мысль припа­сти на всякий случай этот паспорт, чтобы с помощью его улизнуть за границу, если... допускал же он возможность этого если! хотя, конечно, он и сам никогда не мог формулировать, что именно могло бы обозначать это если...

Но теперь оно вдруг само формулировалось, и в самом неожиданном роде. Та отчаянная идея, с которою он вошел к Кириллову, после «дурака», выслу­шанного от Петра Степановича на тротуаре, состояла в том, чтобы завтра же чем свет бросить всё и экспатрироваться за границу![780] Кто не поверит, что та­кие фантастические вещи случаются в нашей обыденной действительности и теперь, тот пусть справится с биографией всех русских настоящих эмигран­тов за границей. Ни один не убежал умнее и реальнее. Всё то же необузданное царство призраков и более ничего.

Прибежав домой, он начал с того, что заперся, достал сак и судорожно на­чал укладываться. Главная забота его состояла о деньгах и о том, сколько и как он их успеет спасти. Именно спасти, ибо, по понятиям его, медлить нельзя было уже ни часу и чем свет надо было находиться на большой дороге. Не знал он тоже, как он сядет в вагон; он смутно решился сесть где-нибудь на второй или на третьей большой станции от города, до нее же добраться хоть и пеш­ком. Таким образом, инстинктивно и машинально, с целым вихрем мыслей в голове, возился он над саком и — вдруг остановился, бросил всё и с глубоким стоном протянулся на диване.