Бесы полностью

Ну так знайте, что Шатов считает этот донос своим гражданским по­двигом, самым высшим своим убеждением, а доказательство, — что сам же он отчасти рискует пред правительством, хотя, конечно, ему много простят за донос. Этакой уже ни за что не откажется. Никакое счастье не победит; че­рез день опомнится, укоряя себя, пойдет и исполнит. К тому же я не вижу ни­какого счастья в том, что жена, после трех лет, пришла к нему родить ставро- гинского ребенка.

Но ведь никто не видал доноса, — вдруг и настоятельно произнес Ши- галев.

Донос видел я, — крикнул Петр Степанович, — он есть, и всё это ужас­но глупо, господа!

А я, — вдруг вскипел Виргинский, — я протестую. я протестую изо всех сил. Я хочу. Я вот что хочу: я хочу, когда он придет, все мы выйдем и все его спросим: если правда, то с него взять раскаяние, и если честное слово, то отпустить. Во всяком случае — суд; по суду. А не то чтобы всем спрятаться, а потом кидаться.

На честное слово рисковать общим делом — это верх глупости! Черт возьми, как это глупо, господа, теперь! И какую вы принимаете на себя роль в минуту опасности?

Я протестую, я протестую, — заладил Виргинский.

По крайней мере не орите, сигнала не услышим, Шатов, господа. (Черт возьми, как это глупо теперь!) Я уже вам говорил, что Шатов славянофил, то есть один из самых глупых людей. А впрочем, черт, это всё равно и наплевать! Вы меня только сбиваете с толку!.. Шатов, господа, был озлобленный человек и так как все-таки принадлежал к обществу, хотел или не хотел, то я до послед­ней минуты надеялся, что им можно воспользоваться для общего дела и упо­требить как озлобленного человека. Я его берег и щадил, несмотря на точней­шие предписания. Я его щадил в сто раз более, чем он стоил! Но он кончил тем, что донес; ну, да черт, наплевать!.. А вот попробуйте кто-нибудь улизнуть теперь! Ни один из вас не имеет права оставить дело! Вы можете с ним хоть целоваться, если хотите, но предать на честное слово общее дело не имеете права! Так поступают свиньи и подкупленные правительством!

Кто же здесь подкупленные правительством? — профильтровал опять Липутин.

Вы, может быть. Вы бы уж лучше молчали, Липутин, вы только так го­ворите, по привычке. Подкупленные, господа, все те, которые трусят в мину­ту опасности. Из страха всегда найдется дурак, который в последнюю минуту побежит и закричит: «Ай, простите меня, а я всех продам!» Но знайте, гос­пода, что вас уже теперь ни за какой донос не простят. Если и спустят две сте­пени юридически, то все-таки Сибирь каждому, и, кроме того, не уйдете и от другого меча. А другой меч повострее правительственного.

Петр Степанович был в бешенстве и наговорил лишнего. Шигалев твердо шагнул к нему три шага.

Со вчерашнего вечера я обдумал дело, — начал он уверенно и мето­дически, по-всегдашнему (и мне кажется, если бы под ним провалилась зем­ля, то он и тут не усилил бы интонации и не изменил бы ни одной йоты в методичности своего изложения[790]), — обдумав дело, я решил, что замышля­емое убийство есть не только потеря драгоценного времени, которое могло бы быть употреблено более существенным и ближайшим образом, но сверх того представляет собою то пагубное уклонение от нормальной дороги, кото­рое всегда наиболее вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его, под­чиняясь влиянию людей легкомысленных и по преимуществу политических, вместо чистых социалистов. Я явился сюда, единственно чтобы протестовать против замышляемого предприятия, для общего назидания, а затем — устра­нить себя от настоящей минуты, которую вы, не знаю почему, называете ми­нутой вашей опасности. Я ухожу — не из страху этой опасности и не из чув­ствительности к Шатову, с которым вовсе не хочу целоваться, а единственно потому, что всё это дело, с начала и до конца, буквально противоречит моей программе. Насчет же доноса и подкупа от правительства с моей стороны мо­жете быть совершенно спокойны: доноса не будет.

Он обернулся и пошел.

Черт возьми, он встретится с ними и предупредит Шатова! — вскричал Петр Степанович и выхватил револьвер. Раздался щелчок взведенного курка.

Можете быть уверены, — повернулся опять Шигалев, — что, встретив Шатова на дороге, я еще, может быть, с ним раскланяюсь, но предупреждать не стану.

А знаете ли, что вы можете поплатиться за это, господин Фурье?

Прошу вас заметить, что я не Фурье. Смешивая меня с этою сладкою, отвлеченною мямлей, вы только доказываете, что рукопись моя хотя и была в руках ваших, но совершенно вам неизвестна. Насчет же вашего мщения скажу вам, что вы напрасно взвели курок; в сию минуту это совершенно для вас не­выгодно. Если же вы грозите мне на завтра или на послезавтра, то, кроме лиш­них хлопот, опять-таки ничего себе не выиграете, застрелив меня: меня убье­те, а рано или поздно все-таки придете к моей системе. Прощайте.