Бесы полностью

Кириллов прислал старуху «поздравить» и, кроме того, горячего чаю, только что зажаренных котлет и бульону с белым хлебом для «Марьи Игна­тьевны». Больная выпила бульон с жадностью, старуха перепеленала ребенка, Marie заставила и Шатова съесть котлет.

Время проходило. Шатов в бессилии заснул и сам на стуле, головой на по­душке Marie. Так застала их сдержавшая слово Арина Прохоровна, весело их разбудила, поговорила о чем надо с Marie, осмотрела ребенка и опять не велела Шатову отходить. Затем, сострив над «супругами» с некоторым от­тенком презрения и высокомерия, ушла так же довольная, как и давеча.

Было уже совсем темно, когда проснулся Шатов. Он поскорее зажег свечу и побежал за старухой; но едва ступил с лестницы, как чьи-то тихие, неспеш­ные шаги поднимавшегося навстречу ему человека поразили его. Вошел Эр- кель.

Не входите! — прошептал Шатов и, стремительно схватив его за руку, потащил назад к воротам. — Ждите здесь, сейчас выйду, я совсем, совсем по­забыл о вас! О, как вы о себе напомнили!

Он так заспешил, что даже не забежал к Кириллову, а вызвал только ста­руху. Marie пришла в отчаяние и негодование, что он «мог только подумать оставить ее одну».

Но, — вскричал он восторженно, — это уже самый последний шаг! А там новый путь, и никогда, никогда не вспомянем о старом ужасе!

Кое-как он уговорил ее и обещал вернуться ровно в девять часов; крепко поцеловал ее, поцеловал ребенка и быстро сбежал к Эркелю.

Оба отправлялись в ставрогинский парк в Скворешниках, где года пол­тора назад, в уединенном месте, на самом краю парка, там, где уже начинался сосновый лес, была зарыта им доверенная ему типография. Место было дикое и пустынное, совсем незаметное, от скворешниковского дома довольно отда­ленное. От дома Филиппова приходилось идти версты три с половиной, мо­жет и четыре.

Неужели всё пешком? Я возьму извозчика.

Очень прошу вас не брать, — возразил Эркель, — они именно на этом настаивали. Извозчик тоже свидетель.

Ну. черт! Всё равно, только бы кончить, кончить!

Пошли очень скоро.

Эркель, мальчик вы маленький! — вскричал Шатов, — бывали вы ког­да-нибудь счастливы?

А вы, кажется, очень теперь счастливы, — с любопытством заметил Эр- кель.

Глава шестая

МНОГОТРУДНАЯ НОЧЬ I

Виргинский в продолжение дня употребил часа два, чтоб обежать всех на­ших и возвестить им, что Шатов наверно не донесет, потому что к нему во­ротилась жена и родился ребенок, и, «зная сердце человеческое», предполо­жить нельзя, что он может быть в эту минуту опасен. Но, к смущению своему, почти никого не застал дома, кроме Эркеля и Лямшина. Эркель выслушал это молча и ясно смотря ему в глаза; на прямой же вопрос: «Пойдет ли он в шесть часов или нет?» — отвечал с самою ясною улыбкой, что, «разумеется, пой­дет».

Лямшин лежал, по-видимому весьма серьезно больной, укутавшись голо­вой в одеяло. Вошедшего Виргинского испугался, и только что тот заговорил, вдруг замахал из-под одеяла руками, умоляя оставить его в покое. Однако о Шатове всё выслушал; а известием, что никого нет дома, был чрезвычайно по­чему-то поражен. Оказалось тоже, что он уже знал (через Липутина) о смер­ти Федьки и сам рассказал об этом поспешно и бессвязно Виргинскому, чем в свою очередь поразил того. На прямой же вопрос Виргинского: «Надо идти или нет?» — опять вдруг начал умолять, махая руками, что он «сторона, ни­чего не знает и чтоб оставили его в покое».

Виргинский воротился домой удрученный и сильно встревоженный; тя­жело ему было и то, что он должен был скрывать от семейства; он всё привык открывать жене, и если б не загорелась в воспаленном мозгу его в ту минуту одна новая мысль, некоторый новый, примиряющий план дальнейших дейст­вий, то, может быть, он слег бы в постель, как и Лямшин. Но новая мысль его подкрепила, и, мало того, он даже с нетерпением стал ожидать срока и даже ранее, чем надо, двинулся на сборное место.