Бесы полностью

Это было очень мрачное место, в конце огромного ставрогинского парка. Я потом нарочно ходил туда посмотреть; как, должно быть, казалось оно уг­рюмым в тот суровый осенний вечер. Тут начинался старый заказной лес; ог­ромные вековые сосны мрачными и неясными пятнами обозначались во мра­ке. Мрак был такой, что в двух шагах почти нельзя было рассмотреть друг дру­га, но Петр Степанович, Липутин, а потом Эркель принесли с собою фонари. Неизвестно для чего и когда, в незапамятное время, устроен был тут из диких нетесаных камней какой-то довольно смешной грот. Стол, скамейки внутри грота давно уже сгнили и рассыпались. Шагах в двухстах вправо оканчивал­ся третий пруд парка[789]. Эти три пруда, начинаясь от самого дома, шли, один за другим, с лишком на версту, до самого конца парка. Трудно было предпо­ложить, чтобы какой-нибудь шум, крик или даже выстрел мог дойти до об­итателей покинутого ставрогинского дома. Со вчерашним выездом Николая Всеволодовича и с отбытием Алексея Егорыча во всем доме осталось не более пяти или шести человек обитателей, характера, так сказать, инвалидного. Во всяком случае почти с полною вероятностью можно было предположить, что если б и услышаны были кем-нибудь из этих уединившихся обитателей вопли или крики о помощи, то возбудили бы лишь страх, но ни один из них не поше­велился бы на помощь с теплых печей и нагретых лежанок.

В двадцать минут седьмого почти уже все, кроме Эркеля, командирован­ного за Шатовым, оказались в сборе. Петр Степанович на этот раз не промед­лил; он пришел с Толкаченкой. Толкаченко был нахмурен и озабочен; вся на­пускная и нахально-хвастливая решимость его исчезла. Он почти не отходил от Петра Степановича и, казалось, вдруг стал неограниченно ему предан; ча­сто и суетливо лез с ним перешептываться; но тот почти не отвечал ему или досадливо бормотал что-нибудь, чтоб отвязаться.

Шигалев и Виргинский явились даже несколько раньше Петра Степано­вича и при появлении его тотчас же отошли несколько в сторону, в глубоком и явно преднамеренном молчании. Петр Степанович поднял фонарь и осмот­рел их с бесцеремонною и оскорбительною внимательностью. «Хотят гово­рить», — мелькнуло в его голове.

Лямшина нет? — спросил он Виргинского. — Кто сказал, что он болен?

Я здесь, — откликнулся Лямшин, вдруг выходя из-за дерева. Он был в теплом пальто и плотно укутан в плед, так что трудно было рассмотреть его физиономию даже и с фонарем.

Стало быть, только Липутина нет ?

И Липутин молча вышел из грота. Петр Степанович опять поднял фонарь.

Зачем вы туда забились, почему не выходили?

Я полагаю, что мы все сохраняем право свободы. наших движений, — за­бормотал Липутин, впрочем вероятно не совсем понимая, что хотел выразить.

Господа, — возвысил голос Петр Степанович, в первый раз нарушая полушепот, что произвело эффект, — вы, я думаю, хорошо понимаете, что нам нечего теперь размазывать. Вчера всё было сказано и пережевано, прямо и определенно. Но, может быть, как я вижу по физиономиям, кто-нибудь хо­чет что-нибудь заявить; в таком случае прошу поскорее. Черт возьми, времени мало, а Эркель может сейчас привести его.

Он непременно приведет его, — для чего-то ввернул Толкаченко.

Если не ошибаюсь, сначала произойдет передача типографии? — осве­домился Липутин, опять как бы не понимая, для чего задает вопрос.

Ну разумеется, не терять же вещи, — поднял к его лицу фонарь Петр Степанович. — Но ведь вчера все условились, что взаправду принимать не надо. Пусть он укажет только вам точку, где у него тут зарыто; потом сами вы­роем. Я знаю, что это где-то в десяти шагах от какого-то угла этого грота. Но черт возьми, как же вы это забыли, Липутин? Условлено, что вы встретите его один, а уже потом выйдем мы. Странно, что вы спрашиваете, или вы только так?

Липутин мрачно промолчал. Все замолчали. Ветер колыхал верхушки со­сен.

Я надеюсь, однако, господа, что всякий исполнит свой долг, — нетерпе­ливо оборвал Петр Степанович.

Я знаю, что к Шатову пришла жена и родила ребенка, — вдруг заго­ворил Виргинский, волнуясь, торопясь, едва выговаривая слова и жестикули­руя. — Зная сердце человеческое. можно быть уверенным, что теперь он не донесет. потому что он в счастии. Так что я давеча был у всех и никого не за­стал. так что, может быть, теперь совсем ничего и не надо.

Он остановился: у него пресеклось дыхание.

Если бы вы, господин Виргинский, стали вдруг счастливы, — шаг­нул к нему Петр Степанович, — то отложили бы вы — не донос, о том речи нет, а какой-нибудь рискованный гражданский подвиг, который бы замысли­ли прежде счастья и который бы считали своим долгом и обязанностью, не­смотря на риск и потерю счастья?

Нет, не отложил бы! Ни за что бы не отложил! — с каким-то ужасно не­лепым жаром проговорил, весь задвигавшись, Виргинский.

Вы скорее бы захотели стать опять несчастным, чем подлецом?

Да, да. Я даже совершенно напротив. захотел бы быть совершенным подлецом. то есть нет. хотя вовсе не подлецом, а, напротив, совершенно не­счастным, чем подлецом.