Бесы полностью

Какая такая у вас там великая радость? — веселилась Арина Прохоров­на, суетясь, прибираясь и работая как каторжная.

Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, Ари­на Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете!

Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что-то шата­лось в его голове и само собою, без воли его, выливалось из души.

Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страш­но. И нет ничего выше на свете!

Эк напорол! Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет, никакой тайны, — искренно и весело хохотала Арина Прохоровна. — Этак

Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины Прохоров­ны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес показать ей младенца.

всякая муха тайна. Но вот что: лишним людям не надо бы родиться. Сначала перекуйте так всё, чтоб они не были лишние, а потом и родите их. А то вот его в приют послезавтра тащить. Впрочем, это так и надо.

Никогда он не пойдет от меня в приют! — уставившись в пол, твердо произнес Шатов.

Усыновляете?

Он и есть мой сын.

Конечно, он Шатов, по закону Шатов, и нечего вам выставляться благо­детелем-то рода человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо, только вот что, господа, — кончила она наконец прибираться, — мне идти пора. Я еще поутру приду и вечером приду, если надо, а теперь, так как всё слишком благо­получно сошло, то надо и к другим сбегать, давно ожидают. Там у вас, Шатов, старуха где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и вы, муженек; по­сидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется, вас не про­гонит. ну, ну, ведь я смеюсь.

У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила уже ему одному:

Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне рассме­юсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала.

Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору его ока­залось ясно как день, что этот человек «в отцы собирается и тряпка послед­ней руки». Она нарочно забежала домой, хотя прямее и ближе было пройти к другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому.

Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я вижу, ужасно трудно. — робко начал Шатов. — Я тут у окна посижу и постерегу тебя, а?

И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак нельзя было его видеть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену.

Не так, ох, не так. Что за руки!

Шатов поправил еще.

Нагнитесь ко мне, — вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не глядеть на него.

Он вздрогнул, но нагнулся.

Еще. не так. ближе, — и вдруг левая рука ее стремительно обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй.

Marie!

Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав гла­зами, проговорила:

Николай Ставрогин подлец!

И бессильно, как подрезанная, упала лицом в подушку, истерически зары­дав и крепко сжимая в своей руке руку Шатова.

С этой минуты она уже не отпускала его более от себя, она потребовала, чтоб он сел у ее изголовья. Говорить она могла мало, но всё смотрела на него и улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно обратилась в какую-то дуроч­ку. Всё как будто переродилось. Шатов то плакал, как маленький мальчик, то говорил Бог знает что, дико, чадно, вдохновенно; целовал у ней руки; она слу­шала с упоением, может быть и не понимая, но ласково перебирала ослабев­шею рукой его волосы, приглаживала их, любовалась ими. Он говорил ей о Кириллове, о том, как теперь они жить начнут, «вновь и навсегда», о сущест­вовании Бога, о том, что все хороши. В восторге опять вынули ребеночка по­смотреть.

Marie, — вскричал он, держа на руках ребенка, — кончено с старым бре­дом, с позором и мертвечиной! Давай трудиться и на новую дорогу втроем, да, да!.. Ах, да: как же мы его назовем, Marie?

Его? Как назовем? — переговорила она с удивлением, и вдруг в лице ее изобразилась страшная горесть.

Она сплеснула руками, укоризненно посмотрела на Шатова и бросилась лицом в подушку.

Marie, что с тобой? — вскричал он с горестным испугом.

И вы могли, могли. О, неблагодарный!

Marie, прости, Marie. Я только спросил, как назвать. Я не знаю.

Иваном, Иваном, — подняла она разгоревшееся и омоченное слезами лицо, — неужели вы могли предположить, что каким-нибудь другим, ужас­ным именем?

Marie, успокойся, о, как ты расстроена!

Новая грубость; что вы расстройству приписываете? Бьюсь об заклад, что если б я сказала назвать его. тем ужасным именем, так вы бы тотчас же со­гласились, даже бы не заметили! О, неблагодарные, низкие, все, все!

Через минуту, разумеется, помирились. Шатов уговорил ее заснуть. Она заснула, но, всё еще не выпуская его руки из своей, просыпалась часто, взгля­дывала на него, точно боясь, что он уйдет, и опять засыпала.