Бесы полностью

Иностранцы заезжие по чугунке иной приезжают, словно не по здешне­му месту у вас сапоги такие.

Сапог военный, — самодовольно и значительно вставил мужик.

Нет, я не то чтобы военный, я.

«Любопытная какая бабенка, — злился про себя Степан Трофимович, — и как они меня рассматривают. mais, enfin.[811] Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я ничего не виноват пред ними».

Бабенка пошепталась с мужиком.

Коли вам не обидно, мы, пожалуй, вас подвезем, если только приятно станет.

Степан Трофимович вдруг спохватился.

Да, да, мои друзья, я с большим удовольствием, потому что очень устал, только как я тут влезу?

Телега поравнялась, довольно прочная и порядочная мужицкая телега. Баба сидела на туго набитом мешке, а мужик на облучке, свесив сбоку ноги в сторону Степана Трофимовича.

«Как это удивительно, — подумал он про себя, — что я так долго шел ря­дом с этою коровой и мне не пришло в голову попроситься к ним сесть. Эта „действительная жизнь" имеет в себе нечто весьма характерное.»

Мужик, однако, всё еще не останавливал лошадь.

Да вам куда будет? — осведомился он с некоторою недоверчивостью.

Степан Трофимович не вдруг понял.

До Хатова, надо-ть быть?

К Хатову? Нет, не то чтобы к Хатову. И я не совсем знаком; хотя слышал.

Село Хатово, село, девять верст отселева.

Село? C'est charmant¹, то-то я как будто бы слышал.

Степан Трофимович всё шел, а его всё еще не сажали. Гениальная догадка мелькнула в его голове:

Вы, может быть, думаете, что я. Со мной паспорт и я — профессор, то есть, если хотите, учитель. но главный. Я главный учитель. Oui, c'est comme 9а qu'on peut traduire². Я бы очень хотел сесть, и я вам куплю. я вам за это ку­плю полштофа вина.

Полтинник с вас, сударь, дорога тяжелая.

А то нам уж оченно обидно будет, — вставила бабенка.

Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C'est encore mieux, j'ai en tout quarante roubles, mais...³

Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями втащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. По­рой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.

Это. это как же сзади корова? — спросил он вдруг сам бабенку.

Что-й-то вы, господин, точно не видывали, — рассмеялась баба.

В городе купили, — ввязался мужик, — своя скотина, поди ты, еще с весны передохла; мор. У нас кругом все попадали, все, половины не осталось, хошь взвой.

И он опять стегнул завязшую в колее лошаденку.

Да, это бывает у нас на Руси. и вообще мы, русские. ну да, бывает, — не докончил Степан Трофимович.

Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?

Я. то есть я не то чтобы дальше куда. C'est-a-dire⁴, я к одному купцу.

Это прелестно (фр.).

Да, это именно так можно перевести (фр.).

Это еще лучше, у меня всего сорок рублей, но. (фр.)

То есть (фр.).

В Спасов, надо-ть быть?

Да, да, именно в Спасов. Это, впрочем, всё равно.

Вы коли в Спасов, да пешком, так в ваших сапожках недельку бы шли, — засмеялась бабенка.

Так, так, и это всё равно, mes amis[812], всё равно, — нетерпеливо оборвал Степан Трофимович.

«Ужасно любопытный народ; бабенка, впрочем, лучше его говорит, и я за­мечаю, что с девятнадцатого февраля у них слог несколько переменился, и. и какое дело, в Спасов я или не в Спасов? Впрочем, я им заплачу, так чего же они пристают».

Коли в Спасов, так на праходе, — не отставал мужик.

Это как есть так, — ввернула бабенка с одушевлением, — потому, коли на лошадях по берегу, — верст тридцать крюку будет.

Сорок будет.

К завтраму к двум часам как раз в Устьеве праход застанете[813], — скре­пила бабенка. Но Степан Трофимович упорно замолчал. Замолчали и вопро­шатели. Мужик подергивал лошаденку; баба изредка и коротко перекидыва­лась с ним замечаниями. Степан Трофимович задремал. Он ужасно удивился, когда баба, смеясь, растолкала его и он увидел себя в довольно большой дерев­не у подъезда одной избы в три окна.

Задремали, господин?

Что это? Где это я? Ах, ну! Ну. всё равно, — вздохнул Степан Трофи­мович и слез с телеги.

Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский вид.

А полтинник-то, я и забыл! — обратился он к мужику с каким-то не в меру торопливым жестом; он, видимо, уже боялся расстаться с ними.

В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, — приглашал мужик.

Тут хорошо, — ободряла бабенка.

Степан Трофимович ступил на шаткое крылечко.

«Да как же это возможно», — прошептал он в глубоком и пугливом не­доумении, однако вошел в избу. «Elle Га voulu»[814], — вонзилось что-то в его сердце, и он опять вдруг забыл обо всем, даже о том, что вошел в избу.