Бесы полностью

«Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил», — подумалось что-то Степану Трофимовичу.

Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял совсем!.. Али не признали? — воскликнул один пожилой малый, с виду вроде старинного дворового, с бритою бородой и одетый в шинель с длинным от­кидным воротником.

Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.

Извините, — пробормотал он, — я вас не совсем припоминаю.

Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного гос­подина Гаганова на службе состоял и вас, сударь, сколько раз с Варварой Пет­ровной у покойницы Авдотьи Сергевны видывал. Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от нее два раза приносил.

Ах, да, помню тебя, Анисим, — улыбнулся Степан Трофимович. — Ты здесь и живешь?

А подле Спасова-с, в В—м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, се­стрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали. Теперь около монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть, в губернию собрался, своих попроведать.

Ну да, ну да.

Вас увидав, обрадовался, милостивы до меня бывали-с, — восторженно улыбался Анисим. — Да куда ж вы, сударь, так это собрались, кажись, как бы одни-одинешеньки. Никогда, кажись, не выезжали одни-с?

Степан Трофимович пугливо посмотрел на него.

Уж не к нам ли в Спасов-с?

Да, я в Спасов. Il me semble que tout le monde va a Spassof...[824]

Да уж не к Федору ли Матвеевичу? То-то вам обрадуются. Ведь уж как в старину уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно.

Да, да, и к Федору Матвеевичу.

Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с.

Я. Я это. Я, знаешь, Анисим, я об заклад побился, как у англичан, что я дойду пешком, и я.

Пот пробивался у него на лбу и на висках.

Надо быть-с, надо быть-с. — вслушивался с безжалостным любопытст­вом Анисим. Но Степан Трофимович не мог дольше вынести. Он так сконфу­зился, что хотел было встать и уйти из избы. Но подали самовар, и в ту же ми­нуту воротилась выходившая куда-то книгоноша. С жестом спасающего себя человека обратился он к ней и предложил чаю. Анисим уступил и отошел.

Действительно, между мужиками поднималось недоумение:

«Что за человек? Нашли пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!» Начиналась было мысль возвестить по начальству — «так как при всем том в городе не совсем спокойно». Но Анисим всё это уладил в ту же минуту. Выйдя в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать, что Степан Тро­фимович не то чтоб учитель, а «сами большие ученые и большими науками зани­маются, а сами здешние помещики были и живут уже двадцать два года у полной генеральши Ставрогиной[825], заместо самого главного человека в доме, а почет име­ют от всех по городу чрезвычайный. В клубе дворянском по серенькой и по радуж­ной в один вечер оставляли[826], а чином советник, всё равно что военный подпол­ковник, одним только чином ниже полного полковника будут[827]. А что деньги име­ют, так деньгам у них через полную генеральшу Ставрогину счету нет» и пр., и пр.

«Mais c'est une dame, et tres comme il faut»[828], — отдыхал от Анисимова напа­дения Степан Трофимович, с приятным любопытством наблюдая свою соседку книгоношу, пившую, впрочем, чай с блюдечка и вприкуску. «Се petit morceau de sucre ce n'est rien...[829] В ней есть нечто благородное и независимое и в то же вре­мя — тихое. Le comme il faut tout pur[830], но только несколько в другом роде».

Он скоро узнал от нее, что она Софья Матвеевна Улитина и проживает собственно в К., имеет там сестру вдовую, из мещан; сама также вдова, а муж ее, подпоручик за выслугу из фельдфебелей, был убит в Севастополе.

Но вы еще так молоды, vous n'avez pas trente ans[831].

Тридцать четыре-с, — улыбнулась Софья Матвеевна.

Как, вы и по-французски понимаете?

Немножко-с; я в благородном доме одном прожила после того четыре года и там от детей понаучилась.

Она рассказала, что, после мужа оставшись всего восемнадцати лет, нахо­дилась некоторое время в Севастополе «в сестрах»[832], а потом жила по разным местам-с, а теперь вот ходит и Евангелие продает.

Mais mon Dieu[833], это не с вами ли у нас была в городе одна странная, очень даже странная история?

Она покраснела; оказалось, что с нею.

Ces vauriens, ces malheureux!..[834] — начал было он задрожавшим от него­дования голосом; болезненное и ненавистное воспоминание отозвалось в его сердце мучительно. На минуту он как бы забылся.

«Ба, да она опять ушла, — спохватился он, заметив, что ее уже опять нет подле. — Она часто выходит и чем-то занята; я замечаю, что даже встревоже­на. Bah, je deviens egoiste...[835]».