Он снова распростерся на соломе. Но не уснул. Волю свою он настроил – а вот как насчет плоти? Плоть его трепетала. Сердце колотилось гулко и часто. Повинуясь импульсам нервной системы, напрягались мышцы, и никакое самовнушение не помогало их расслабить, подавить ужас перед телесными страданиями. Грандье прибег к молитве; но слово «Бог» было пустым звуком, «Христос» и «Мария» – обычными именами. Он мог думать только о грядущем бесчестье, о гибели в неописуемых мучениях, о чудовищной несправедливости, жертвой которой сделался. Нет, это немыслимо; это все бред. И тем не менее это была реальность. Все происходило на самом деле. Почему он не послушался архиепископа, зачем полтора года назад возвратился в Луден? Почему не внял хотя бы Гийому Обену? Что за безумие внушило ему, будто надо остаться в Лудене, допустить собственный арест? Мысли о том, как сложилась бы жизнь, последуй Грандье дружеским советам, сделали реальность еще невыносимее. Еще невыносимее… Нет, Грандье вынесет все. По-мужски. Враги хотят, чтобы он перед ними пресмыкался, аки червь – он им подобного удовольствия не доставит. Никогда. Скрипя зубами, Грандье стал собирать волю в кулак. Но кровь продолжала биться в ушах, и, повернувшись на соломе, узник обнаружил, что тело его покрыто липким потом.
Кошмар той бесконечной ночи был неизмерим. Рассвет забрезжил как-то вдруг, и Грандье со всей ясностью осознал: днем его ожидает кошмар другого рода – куда как худший; с его завершением будет поставлена точка.
В пять утра дверь распахнулась, и тюремщик объявил, что к Грандье посетитель, отец Амбруаз из ордена августинцев. Он пришел из чистого сострадания – быть может, узнику требуется утешение. Грандье поспешно оделся, преклонил колени и начал долгую исповедь. Ни одного греха, ни одной дурной мысли не упустил он, обо всем поведал отцу Амбруазу. Грехи и дурные мысли были старые, Грандье в них уже исповедовался, уже получал за них отпущение; но сейчас они казались свежими, ибо впервые грешник осознал, что они такое на самом деле. Он строил преграды на пути к благодати, он хлопнул дверью перед Божиим ликом – вот что он содеял! Христианин на словах и священник званием, в мыслях, чувствах и поступках он поклонялся только одному божеству – самому себе. «Да приидет царствие мое, да будет воля моя». Что за царствие, что за воля? Царствие похоти, алчности и тщеславия; воля – производить впечатление, попирать ближних, торжествовать победу. Впервые в жизни Грандье понял смысл раскаяния – не на словах, по схоластическому определению, а изнутри, всей душой; оказалось, раскаиваться – больно. Потому что бичуешь сам себя. К концу исповеди Грандье обливался слезами, но не из-за уготованной ему участи, а от боли за содеянное.
Отец Амбруаз отпустил ему грехи привычной фразой, причастил его и завел речь о Господней воле. Ни о чем не следует просить, внушал отец Амбруаз, и ничего не следует отвергать. За исключением греха, все, что может свершиться с человеком, не только надобно принимать со смирением, но и желать, ибо каждый миг свершается воля Господня. Желай, сын мой, страданий, желай скорбей, желай унижений, кои происходят из слабости и глупости человечьей. Только желая их, поймешь, зачем они даются. Только в процессе понимания увидишь их преображенными, ибо взглянешь не как человек, но очами Господа.
Грандье слушал. Отец Амбруаз повторял читанное им у епископа Женевского и у святого Игнатия. Мало того: Грандье сам тысячи раз говорил о воле Господней – причем куда красноречивее, куда убедительнее, нежели старый простодушный отец Амбруаз мог помыслить возможным. Но отец Амбруаз был искренен, он определенно проникся этими мыслями, прежде чем их озвучивать. Произнесенные беззубым ртом, лишенные цветистости и блеска, выдающие слабые познания в латыни – слова старика были подобны светочам, озарившим ум, помраченный прежними обидами, ожиданием грядущих наслаждений и воображаемых триумфов.
– Господь здесь, – шамкал старик августинец. – И Христос тоже. Во всякий миг жития твоего. Здесь, в темнице, и сейчас, когда ты унижен и страждешь.
Дверь снова распахнулась. Пришел тюремщик, Бонтемпс. Оказывается, он успел настучать Лобардемону о визите отца Амбруаза и получил указания срочно выставить его вон с запретом являться снова. Если узнику потребен священник, к его услугам отец Транквиль и отец Лакранс.
Итак, старика августинца выдворили; зато его слова остались с Грандье, и смысл их делался все яснее. «Господь здесь, и Христос тоже. Во всякий миг жития твоего». Он тебя не оставит. Ни при каких обстоятельствах. Сколь тщетны, в этом свете, ожесточение против врагов, борьба со злою, несправедливою судьбой, потуги на героизм, упрямство – сколь тщетны они и суетны, когда Господь всегда с тобой!
