Король и кардинал, Лобардемон и судьи, жители Лудена и приезжие охотники до зрелищ – все знали, что произойдет с Грандье. Единственным, кто надеялся и даже рассчитывал на оправдание, был сам узник. Еще в первую неделю августа Грандье продолжал верить, что является обычным обвиняемым на обычном процессе, перегибы коего случайны и наверняка будут исправлены, как только о них станет известно. Factum Грандье (заявление по делу), а также письмо, которое он из заточения передал на волю, с тем чтобы его вручили королю, определенно написаны человеком, уверенным: судей еще можно пронять фактами и логическими аргументами; судьи признают католическую доктрину и, пожалуй, склонят головы перед авторитетом аккредитованных богословов. Жалкая иллюзия! Лобардемон и его карманные магистраты были агентами человека, плевавшего на факты, логику, закон и богословие и державшего в уме только личную месть и политический эксперимент, по результатам коего он намеревался судить, сколь широко в первой трети семнадцатого столетия могут быть простерты методы тоталитарной диктатуры.
После слушания бесовских показаний к ответу призвали узника. Factum, зачитанный адвокатом в зале, содержал ответы Грандье его инфернальным обвинителям, подчеркивал незаконность процесса и субъективность Лобардемона, осуждал экзорцистов за систематическое общение с бесами и доказывал, что новая капуцинская доктрина – опасная ересь. Судьи толком не слушали – ерзали, будто в нетерпении, перешептывались, посмеивались. Кто-то ковырял в носу, кто-то бездумно водил по бумаге скрипучим пером. Грандье смотрел, смотрел на них – и вдруг понял: надежды нет.
Его отвели обратно на чердак с замурованными окнами. Стояла августовская жара, дышать в импровизированной тюрьме было положительно нечем. Раскинувшись без сна на соломе, Грандье всю ночь слушал, как горланят на улице пьяные бретонцы, прикатившие ради зрелищной казни и убивающие время в ее ожидании. Значит, ему осталось всего несколько дней… И он страдает напрасно. Он не содеял ничего дурного, он абсолютно невиновен. Абсолютно. Просто его долго выслеживала вражеская злоба – и вот настигла; он – в тисках чудовищной машины организованного беззакония. Еще можно побороться – но враги непобедимы; еще можно применить против них свой разум, свое красноречие – но они не будут слушать. Остается одно – просить о снисхождении; впрочем, нет – они лишь посмеются. Грандье в ловушке. Попался, как кролик; мальчишкой он лавливал кроликов в поле, неподалеку от дома. Кролик бился в петле и кричал от ужаса, а петля затягивалась, но не настолько, чтобы вовсе прекратить крики. Юный Урбен сам их прекращал, причем очень просто – одним ударом палки по кроличьей головенке. Внезапно его охватила жуткая смесь ярости, отчаяния, жалости к себе и страха, который сродни агонии. Для кричащего кролика у него имелась палка – хватало одного удара, кролик совсем не мучился. А что
Ужас сделался невыносимым. Грандье невольно издал вопль. Звук собственного голоса потряс его. Грандье сел на соломе, повел вокруг глазами. Тьма была непроглядная. И тогда узника обуял стыд. Кричать среди ночи, как женщина, как перепуганное дитя! Грандье нахмурился, недовольный собой; затем стиснул кулаки. О нет, никто не назовет его трусом. Пусть творят бесчинства! Он, Урбен Грандье, готов ко всему. Они сами убедятся – его мужество сильнее злобы, его не сломить никакими пытками. Всей их жестокости не хватит, чтобы перебороть Урбена Грандье.
