Зато прочие обвинения приняли вид и масштабы песчаной бури. Новыми жертвами атаки урсулинок сделались луденские девицы. В свойственной ей игривой манере сестра Агнеса объявила, что по разврату с Луденом не сравнится ни один город. Сестра Клара конкретизировала как фамилии, так и грехи. Сестра Луиза с сестрой Жанной добавили, что все девушки – это будущие ведьмы, и сопроводили сие откровение привычным набором непотребных поз, бранью, визгом и диким хохотом.
Обвиняли еще и уважаемых горожан мужеского пола: они-де посещают шабаши и лобызают сатанинский зад. Жены их имеют сношения с инкубами, сестрицы – наводят порчу на соседских кур, состарившиеся в девстве тетушки – в первую брачную ночь насылают бессилие на цветущих юношей. Да, не забудем: все это время Грандье, сидя на чердаке с замурованными окнами, распыляет (магическим способом) свое мерзостное семя по всему Лудену – на утеху ведьмам, а также с целью забрюхатить и опорочить жен и дочерей верных кардиналистов.
Весь этот бред слово в слово фиксировался на бумаге лично Лобардемоном и, конечно, его писцами. Тех, кого обвинили бесы – то есть тех, кого ненавидели Лобардемон с экзорцистами, – доставляли в Лобардемонов кабинет, допрашивали и пугали юридическими процессами, кои могут стоить и самой жизни.
По наущению Бехерита, 1 июля Лобардемон велел запереть в церкви Святого Креста энное количество оговоренных молодых дам. Капуцины обыскали их самым тщательным образом, но, увы, не обнаружили вещественных доказательств сговора с Сатаной, предположительно носимых женщинами в самых интимных местах. Даром что за Бехерита взялись должным образом – он правдиво не вещал.
Шли недели. Капуцины, францисканцы и кармелиты вопили и жестикулировали – а скептики всё упорствовали в своем скептицизме, а волнения, связанные с незаконным ведением дела Грандье, всё нарастали. Рифмачи-анонимы сочиняли эпиграммы на Лобардемона. Положив на старые мелодии новый текст, люди пели о королевском посланнике прямо на улицах или в тавернах за кружкой вина. Чуть ли не каждую ночь кто-то пришпиливал к церковным дверям пасквиль на святых отцов. Те «должным образом взялись» за Собачий Хвост и Левиафана и выяснили: пасквили сочиняют и разносят один протестант и несколько школяров. Названные лица были арестованы, но против них не нашлось ровно никаких улик; с большим сожалением их отпустили. Святые отцы теперь выставляли на ночь охрану. Добились этим только одного: пасквили просто стали появляться на других дверях. 2 июля Лобардемон издал указ. Отныне запрещалось делать и даже говорить что бы то ни было «против урсулинок и других персон в Лудене, обуянных бесами, равно как и против экзорцистов и тех, кто помогает экзорцистам». Нарушителей следовало карать штрафом в сумме десять тысяч ливров, а при необходимости применять к ним и более суровые меры – как финансового характера, так и в виде телесных наказаний. Указ вынудил недовольных затаиться; бесы и бесогоны клеветали безо всяких опасений. Вот слова анонимного автора – современника луденских событий (его труд называется «Заметки и выводы о суде над кюре города Лудена»): «Бог, коему одному ведома вся истина, ныне низвергнут, а на трон, на Господнее место, усажен Лукавый. Из уст его нечистых исходят лишь лживые да суетные речи, но суетность выдают за истину, понуждают верить ей. Разве не есть сие воскрешение язычества? Луденцы полагают весьма удобным счесть, что дьявол способен поименно называть колдунов и магов – ведь, когда их отдают под суд, их имущество конфискуется и частью поступает к Пьеру Мено. Вероятно, он весьма будет доволен, как и его родственник каноник Миньон, смертью кюре и уничтожением самых уважаемых луденских семейств».
В начале августа отец Транквиль опубликовал коротенький трактатец, в коем выдвинул и узаконил новую доктрину: «Ежели взяться должным образом, так дьявол станет вещать правдиво». Книжица получила одобрение епископа Пуатевинского, Лобардемон же принял ее как последнее слово в традиционном богословии. Все сомнения были отметены. Грандье – могущественный маг, упрямый Серизе – колдун рангом пониже, луденские девицы (разумеется, кроме тех, чьи родители зарекомендовали себя верными кардиналистами) – потаскухи и ведьмы, а половина луденцев проклята за неверие в бесов.
Через два дня после того, как появился транквилевский трактатец, бейлиф созвал совет. Здравомыслящие луденцы обсудили плачевное положение родного города и решили: бейлифу вместе с лейтенантом, Луи Шове, следует поехать в Париж, вручить королю петицию о защите от зарвавшегося Лобардемона. Против оказались только новый прокурор Луи Муссо, Мено да Эрве. Когда Серизе спросил последнего, принимает ли тот новую доктрину и одобряет ли содеянное с его согражданами по наветам Балаама, Собачьего Хвоста и компании, Эрве ответил буквально следующее: «Король, кардинал и епископ Пуатевинский верят в одержимость – и этого довольно». На слух жителя двадцатого века, эта ссылка на непогрешимость политических бонз имеет вполне актуальное звучание.
