Это письмо также осталось без ответа, а вопиющий фарс продолжался день за днем до середины декабря, когда совершенно случайно в свое аббатство Сен-Жуэн-де-Марн прибыл де Сюрди. Архиепископа проинформировали о происходящем и попросили вмешаться (Грандье информировал в частном порядке, де Серизе – официально). Де Сюрди немедленно отрядил к урсулинкам своего личного врача. Зная, что врач этот – человек ученый и опытный, и на мякине его не проведешь, зная, что сам де Сюрди весьма недоверчив, урсулинки, объятые страхом, во время обследования были что твои овечки. Никаких признаков одержимости врач не обнаружил, о чем написал отчет, а де Сюрди в последних числах декабря 1632 года издал указ. Миньону отныне вообще запрещалось заниматься экзорцизмом, а Барре мог его практиковать лишь при участии двоих экзорцистов – представителей архиепископа (одним из них был иезуит из Пуатье, вторым – ораторианец из Тура). Более никто не допускался к изгнанию бесов.
Запрет можно считать почти излишним – ведь в последующие месяцы изгонять было просто некого. Бесы испарились. Кривлянья монахинь, более не стимулируемые экзорцистами, сошли на нет, уступив место синдрому, схожему с похмельным. Отныне святыми сестрами, заодно с помутнением рассудка, владели стыд, раскаяние и осознание того, что они совершили великий грех. А ну как архиепископ прав, и никаких бесов не было? Получается, всем им, урсулинкам, можно вменить в вину чудовищные вещи, которые исторгали их уста и вытворяли их тела. Одержимость служила оправданием; без оной сестрам придется отвечать за свое поведение на Страшном суде; а повинны они в богохульстве и непотребстве, во лжи и клевете. У ног несчастных словно бы уже разверзлась геенна. В довершение несчастий сестры обнищали. Все отвернулись от них – родители учениц, луденские дамы-благотворительницы, толпы праздных любопытствующих и даже собственные семьи. Да, и они тоже – ведь, признанные свободными от бесов, урсулинки, указом архиепископа, считались теперь мошенницами либо жертвами меланхолии и последствий навязанного им целомудрия – следовательно, опозорили свои семьи и были отвергнуты ими (иначе говоря, семьи прекратили помогать им материально). Мясо и масло исчезли со стола в трапезной, прислугу пришлось рассчитать. Урсулинки снова сами выполняли всю работу по хозяйству, в том числе самую черную; когда же с таковой бывало покончено, добывали себе пропитание шитьем и прядением шерсти. Они работали на алчных купцов, которые не брезговали пользоваться плачевным положением сестер и платили им за изнурительный труд цену ниже установленной. Хронически недоедающие, вымотанные тяжелой работой, преследуемые страхами метафизического характера и чувством вины, бедные женщины почти ностальгически вспоминали времена, когда их считали одержимыми. Миновала зима, за ней весна, за весной – лето; положение урсулинок ничуть не улучшилось. Наконец, осенью 1633 года, для несчастных забрезжила надежда. Король изменил мнение относительно луденского замка; на постоялом дворе «Лебедь и крест» вновь обосновался господин Лобардемон. Месмен де Силли и другие кардиналисты ликовали. Д’Арманьяк проиграл; его замок обречен. Оставалось избавиться от несносного кюре. При первой же встрече со специальным королевским посланцем, Лобардемоном, Месмен заговорил об одержимости урсулинок. Лобардемон выслушал его со вниманием. Как человек, сам в прошлом осудивший и пославший на костер несколько дюжин ведьм, он полагал себя весьма сведущим в вопросах сверхъестественного.
