Назавтра он отправился в урсулинскую обитель, на улицу Паквен. Каноник Миньон подтвердил слова Месмена; подтвердили их и настоятельница, и сестра Клара де Сазилье (родственница кардинала), и две барышни Дампьерр (юные свояченицы Лобардемона). Действительно, бренная плоть святых сестер заражена бесами, злыми духами; произошло это посредством магии, а маг, разумеется, Урбен Грандье. Устами монахинь это озвучили и сами бесы – следовательно, надо отбросить сомнения. В то же время архиепископ заявил, будто нет и не было никакой одержимости – чем опозорил святых сестер перед всем светом. Чудовищная несправедливость, повторяли сестры, умоляя Лобардемона использовать свое влияние на Его высокопреосвященство и Его величество и помочь оклеветанной обители. Лобардемон проникся к несчастным сестрам, однако обещать ничего не стал. Сам-то он находил, что нет забавы лучше процесса над ведьмами; но вот каково мнение кардинала? Никогда заранее не скажешь. Порой Его высокопреосвященство всерьез негодует на ведьм; а в другой раз отзывается о самом факте их существования с сарказмом, который больше пристал ученику Пьера Шаррона или Мишеля Монтеня. Приближенным кардинала следовало помнить, что в Его высокопреосвященстве обитают божество, капризное дитя и дикий зверь. Божество требовало поклонения, дитя – беспрестанных забав и потакания, ну а зверя приближенные гладили по шерстке, когда же ему случалось разъяриться – прятались от него. Всякий, кто неуместным предположением нарушал равновесие в этой далеко не святой троице (включавшей сверхчеловеческое самомнение, жестокость, недостойную человека, и детскую капризность) – определенно нарывался на неприятности. Пускай монахини умоляют и хнычут – Лобардемон пальцем не пошевельнет, покуда не выяснит, куда ветер дует.
Через несколько дней город Луден был почтен визитом знатной особы – самого Генриха де Конде. Принц крови, он слыл содомитом и сочетал в себе чудовищную жадность с образцовой набожностью. В политике Генрих одно время примыкал к антикардиналистам, но, когда положение Ришелье стало незыблемым, принц заделался одним из главных кардинальских подхалимов. Едва узнав об одержимости урсулинок, он выразил желание убедиться в таковой лично. Каноник Миньон и святые сестры были рады стараться. В сопровождении Лобардемона и многочисленной свиты Конде прибыл в обитель. Миньон перед ним расшаркался и препроводил его в часовню, где как раз служили весьма мрачную мессу. Поначалу монахини вели себя пристойно; но, когда дошло до причастия, настоятельница, сестра Клара и сестра Агнеса задергались в конвульсиях и принялись кататься по полу, оглашая своды непристойными ругательствами и богохульствами. Примеру этих троих последовали и остальные сестры: вскоре часовня уже больше походила на медвежий садок и на бордель. Глубоко впечатленный, принц объявил: сомнений в одержимости быть не может, и велел Лобардемону немедленно писать к Ришелье, изложить в письме, каково истинное положение дел. «Однако королевский специальный посланник, – читаем у одного из очевидцев, – ничем не выдал своего мнения о непристойном действе. Впрочем, вернувшись на постоялый двор, он ощутил глубокое сострадание к прискорбному состоянию монахинь. Желая скрыть свои истинные чувства, Лобардемон пригласил на ужин друзей Грандье вместе с ним самим». От себя предположим, что пирушка удалась на славу.
С целью несколько «пришпорить» сверхосторожного Лобардемона, враги кюре выдвинули новое, весьма серьезное обвинение. Грандье, оказывается, не только колдун, предавший веру, выступивший против Господа и наложивший чары на целую урсулинскую обитель; он еще и автор памфлета под названием «Письмо луденской обувщицы» – произведения предерзостного, содержащего выпады против кардинала. Почти наверняка Грандье этот памфлет не писал; но зато являлся другом и корреспондентом дамы, упомянутой в заглавии, поскольку с большой долей вероятности был ее любовником. Так почему не предположить, что и памфлет сочинил тоже он?
