Сверхъестественно богомерзкие речи и более приземленная брань… Если сомневающимся этого мало, так в арсенале монахинь имеются акробатические трюки. Неужто и они – не доказательство бесноватости? Левитация, правда, не удается; но святые сестры, не умея воспарить над полом, могут зато вытворять всякие штуки НА полу. Порой, свидетельствует де Нион, «одержимая закидывала левую ногу за плечо и касалась щеки. Также сестры умели изогнуться, чтобы нога прошла над головой и большой палец ноги дотронулся до носа. А иные раскидывали ноги в стороны сидя, так что между телом и полом не видать было щели. Мать-настоятельница, например, растягивалась весьма сильно – расстояние между пальцами правой и пальцами левой ноги достигало семи футов. В самой же настоятельнице было всего четыре фута росту». Читая об этом, поневоле приходишь к выводу, что женская душа, будучи по природе своей христианкой, является заодно и мажореткой. Вечная Женственность тяготеет к акробатике и эксгибиционизму – эта тяга в ней глубоко запрятана, однако только и ждет случая, чтобы проявиться каким-нибудь сальто или кувырком назад. В монастыре, понятно, такие случаи выпадают нечасто. Понадобилась семерка бесов и каноник Миньон, чтобы создать ситуацию, в которой сестре Жанне наконец-то удалось сесть на шпагат.
Тот факт, что монахини находили глубокое удовлетворение в гимнастических упражнениях, подтверждает и де Нион. По его свидетельству, хотя в течение нескольких месяцев сряду монахини «дважды в день подвергались бесовским пыткам», их здоровье ничуть не страдало. Напротив: «даже самые болезненные весьма окрепли с тех пор, как сделались одержимы». Да и стоит ли удивляться? На волю вырвались латентные мажоретки заодно с латентными танцовщицами кабаре; похоже, впервые в жизни бедные девушки, насильно спроваженные в монастырь, были по-настоящему счастливы.
Увы, счастье время от времени омрачалось – и чем же? Периодами просветления! Урсулинки вдруг спохватывались и начинали отдавать себе отчет в том, что с ними делают и что они сами делают с несчастным, который стал героем их любовных фантазий. Мы уже видели, как сестра Клара 26 июня жаловалась на жестокое обращение с нею экзорцистов. Чуть позднее, 3 июля, в часовне, она разрыдалась и, всхлипывая, объявила все ранее сказанное ею о Грандье ложью и клеветой, к коей ее принудили отец Лактанс, каноник Миньон и кармелиты. Через четыре дня, когда муки совести стали несносны, сестра Клара предприняла попытку побега, но была почти сразу же поймана и водворена на место добрыми отцами-экзорцистами, не обращавшими внимания на сопротивление и слезы несчастной девушки. Зато сестра Агнеса (та самая «прелестная дьяволица», которую Киллигрю год спустя видел попираемой отцом-капуцином) осмелела. Публика собралась и с нетерпением ждала, когда же Агнеса вновь оголит свои аппетитные ножки – а она, заливаясь слезами, взмолилась: спасите, мол, люди добрые, меня из экзорцистского плена. Напрасно: последнее слово всегда оставалось за экзорцистами. Мольбы сестры Агнесы, неудачное бегство сестры Клары, ее же отступничество и атаки тревоги – что это, как не дело рук повелителя и защитника Грандье – самого дьявола? Если урсулинка отрекается от своих обвинений в адрес кюре, значит, устами ее вещает Сатана, и, соответственно, все сказанное ею ранее – чистая правда.
Лучше всего этот номер удался с матерью-настоятельницей. Один из судей оставил краткий список обвинений, вменявшихся Грандье. В шестом параграфе сего документа читаем: «Из всех страданий, что выпали на долю святых сестер, самым ужасным представляется пытка матери-настоятельницы. Назавтра после того, как она дала показания, господин де Лобардемон допрашивал другую монахиню. Так вот мать-настоятельница появилась в саду обители, одетая в одну лишь сорочку, и простояла там два часа под проливным дождем, с непокрытой головой, с веревкою на шее и свечою в руке. Едва отворилась дверь залы, как мать-настоятельница ринулась туда, упала на колени перед господином де Лобардемоном и объявила, что пришла сознаться в клевете на невиновного Грандье. После чего она выбежала вон, привязала веревку к древесному суку и удавилась бы, если б не подоспели другие сестры».
Тут бы всякий сообразил, что мать-настоятельница наврала с три короба и теперь мучается угрызениями совести. Всякий – но только не Лобардемон. Ему-то было яснее ясного: спектакль с раскаянием устроил либо Балаам, либо Левиафан, а принудил его колдун Грандье. Таким образом, вместо того чтобы оправдать Грандье, сестра Жанна своим признанием и попыткой самоубийства только сделала его вину еще более очевидной.
