Оправдать Грандье, оправдаться самим – не получилось. Монахиням не было спасения из тюрьмы, которую они сами для себя выстроили из безумных фантазий, теперь признанных фактами, из заведомой лжи, теперь принимаемой за святую правду. Кардинал зашел слишком далеко и не мог допустить, чтобы монахини раскаялись. А могли ли сами монахини позволить себе эту роскошь – раскаяние? Взяв свои слова обратно, они приговорили бы себя к мукам не только в земном, но и в загробном мире. Хорошенько поразмыслив, святые сестры решили довериться экзорцистам. Добрые отцы сумели им доказать: то, что представляется угрызениями совести, на самом деле – бесовский морок; то, что когда-нибудь потом сделается чудовищной ложью, сейчас – правда, причем такая истинная, такая сугубо католическая, что Церковь с готовностью гарантирует ее полное соответствие фактам. Урсулинки слушали; урсулинки давали себя убедить. Когда же стало невозможно и дальше прикидываться, будто веришь в этот бред – они нашли спасение… в бреде. Горизонтально, на уровне ежедневной рутины, выхода из тюрьмы для урсулинок не было. Заказан был и путь вверх, который зовется самотрансценденцией. Еще бы – после всей этой бесовщины куда уж помышлять о единении с Господом. Зато дорога вниз лежала перед урсулинками, лишенная малейших препятствий. По ней-то они и двинулись – все ниже, опускаясь намеренно, в отчаянной попытке забыть о своей вине и о попрании в себе человека; а иной раз спуск получался спонтанно, потому что экзорцисты слишком усердствовали. Вниз – к конвульсиям; вниз – к свинячьему визгу и припадкам бешенства. И еще ниже – ниже уровня, отмечающего границу личности, в скотское состояние, где аристократка развлекает толпу дешевыми трюками, где невеста Христова богохульствует, принимает непотребные позы и выкрикивает нецензурные ругательства. И почти на самое дно – в ступор, в каталепсию, в бесконечное блаженство полного отключения сознания, в абсолютное забытье.
«Ежели взяться должным образом, так дьявол станет вещать правдиво». А ежели принять это высказывание за аксиому, так воспоследовать может все, что угодно. В частности, Лобардемон питал ненависть к гугенотам – и семнадцать бесноватых урсулинок с готовностью поклялись на Святых Дарах, что гугеноты – друзья и верные слуги дьявола. Королевский посланник счел себя в полном праве игнорировать Нантский эдикт. Кальвинисты Лудена, для начала, лишились кладбища. Пусть хоронят мертвых где-нибудь в другом месте. Затем настала очередь Протестантского коллежа. Здание было конфисковано и передано урсулинкам. И то сказать: в их-то арендованном доме толпы зрителей едва помещались. Отныне же святые сестры подвергались сеансам экзорцизма с подобающей публичностью, и вдобавок им уже не надо было совершать утомительные переезды то в церковь Святого Креста, то в замковую часовню – притом при любой погоде.
В плане мерзостности не сильно отличались от гугенотов те католики, что упрямо отказывались верить в вину Грандье, в реальность бесноватости и в абсолютную непогрешимость новой капуцинской доктрины. Лактанс и Транквиль кляли таких католиков с амвона. Они, вещали святые отцы, суть те же еретики, их сомнения – смертный грех, и души их прокляты. Месмен и Тренкан подсуетились обвинить скептиков в измене королю и (хуже того) в заговоре против Его высокопреосвященства. Тут и бесы, всем скопом и устами монахинь, вверенных Миньону, а также устами послушниц, которых пользовали кармелиты, подтвердили: да, эти дурные католики снюхались с Сатаной. Из Шинона, от бесноватых отца Барре, пришла весть: безупречный луденский бейлиф, де Серизе, сам не чужд черной магии. Еще одна бесноватая обвинила священников отца Бурона и отца Фроже в покушении на изнасилование. По наводке самой матери-настоятельницы была арестована и брошена в тюрьму Мадлен де Брю. Конечно, и ей тоже «пришили» ведьмовство. Только благодаря богатству и связям родня вызволила Мадлен из заточения. И все равно, после суда над Грандье, Мадлен вновь была арестована. Результатом апелляции Мадлен к господам верховным судьям (они перемещались по всей Франции с целью выявлять и исправлять судебные ошибки) стал иск против Лобардемона. Тот ответил встречным иском против истицы. К счастью для Мадлен, Ришелье не счел ее достаточно важной особой, которая стоит дрязги с Апелляционным судом. Лобардемону было велено отозвать иск, а матери-настоятельнице так и не удалось насладиться мщением. Что до бедной Мадлен, она сделала именно то, от чего отговаривал ее возлюбленный – ушла в монастырь, как и хотела после смерти матери; в монастырских стенах ее следы и затерялись.
