Рядом сидела женщина, которую она ненавидела. Которая буквально свалилась с неба, потрясающе нагло и беспардонно вмешиваясь в ее жизнь. Она строила из себя несчастную жертву. Все вокруг словно ослепли: никто не видел, что она притворяется, что совсем не так слаба, скромна и несчастна, как изображает из себя.
Ловко у нее получается! То она вдруг тает от ужаса, то мгновенно берет себя в руки, то двух слов не свяжет, то рапортует как автомат, только от зубов отлетает, то в обморок падает, то не ест по два месяца, и хоть бы что ей. А кто-нибудь смотрел ей в глаза? Кто-нибудь видел, какая там жуть? Какое дикое упрямство? Эту хворостину обухом не перешибешь, сама сломает, кого хочешь. Та еще стервочка.
А как она одевается! Гениально! Ее платья только кажутся скромными. На самом деле все подчеркнуто: и роскошные бедра, и высокая грудь, и изящные колени. И это надо уметь, так заколоть волосы, как бы небрежно, не заботясь о своей внешности, чтобы открыть стройную шейку, на которой будто случайно вьются выпавшие локоны. И кто сказал, что она не использует макияж? А эти тени вокруг глаз — это что, от усталости? От тяжелой жизни? А эти черные ресницы? Неужели свои?
Мужчины, как же вы наивны! Любите ее, прелестную, скромную, слабую, несчастную, загадочную, с тихим голосом, как у мямли-Эммочки, с вечно опущенными глазами, в которых холодная бездна и решительность.
Наверное, она догадывалась, что Алина видит ее насквозь, видит все ее приемы и примочки, как актриса у актрисы, поэтому и позволила себе такой взгляд, не злой, но откровенно предупреждающий: не суйся.
На Зеле было темно-зеленое платье с глухим воротом, как быстро она сообразила, что в театр надо надевать темное! Ни одного украшения на ней не было, как на монашке, глаза равнодушно смотрели в пол. Это она при Ричарде пялилась на сцену, изображая неподдельный интерес, а когда он исчез куда-то, сразу отключилась. Ничего ей было не интересно. У нее была своя цель.
— Зела, тебе плохо? — подчеркнуто-участливо спросила Алина.
— Нет, — Зела покачала головой.
— Ты смотришь в пол.
— Нет-нет… Я просто задумалась.
Известие, что эта красотка — всего лишь подстилка для извращенных мутантов, Алина встретила с глубоким удовлетворением. Ей только жаль было, что она не видела лица Ричарда в тот момент, когда он об этом узнал. Все-таки Зела ему нравилась. Пусть он не собирался с ней связываться, тем более открыто, но не нравиться ему она не могла, не слепой же он и наивен, как и все мужчины.
Теперь, кажется, можно было вздохнуть спокойно. Никому, и уж тем более Ричарду, не захочется стать триста тридцать первым любовником этой скромницы, да еще после какого-то синего урода. И Ольгерд, наверное, в шоке. Несчастный мечтатель, так ему и надо! Если б не его прихоть, никакой Зелы здесь бы не было!
Алина не боялась соперниц, даже Флоренсия Нейл не смогла ей помешать, но то, что соперница свалится прямо с неба в обличье богини любви и сразу прилипнет к ее Ричарду как банный лист, было просто ударом под дых. Это не понравилось бы никому, самолюбивой, вспыльчивой Алине Астер — тем более.
Она терпела, делая вид, что ее это совершенно не касается, и чувствуя себя полной идиоткой. И все сочувствовали Зеле, а не ей, не понимая, чего ей стоит все это с победным видом выносить. А если бы она стала доказывать, что эта штучка совсем не то, чем кажется, ей никто бы не поверил, сказали бы, что она просто ревнует.
В антракте Зела так и не встала со своего места. Ричард не появился. Ингерда, разодетая как попугайчик, прилипла к Алине, водила ее по фойе и выясняла, не сможет ли она пригласить на день рождения доктора Ясона.
— Тогда мне придется пригласить Марсона, они друзья.
— Ну и что?
— А вместе с Марсоном — полтруппы.
— И отлично. Ты же любишь шумно повеселиться!
— Что-то я в этом году не в духе, — усмехнулась Алина.
— А я подарю тебе маленького ослика. Он тебе иакнет, и сразу станет весело!
— Спасибо. У меня уже есть один ослик. Только побольше.
Ингерда рассмеялась. Приятно было смотреть, как наливаются румянцем ее щечки, и сверкают белые ровные зубки. Красивая была девочка, яркая и веселая. И еще счастливая, а счастье красит само по себе.
— Ли, обещай мне!
— Что?
— Большую толпу и доктора Ясона в ней.
Ингерда к отказам не привыкла. Ричард ее, безусловно, избаловал, зато она была счастлива.
— Хорошо. Повеселимся на всю катушку, — сказала Алина мрачно.
Ричард появился в начале третьего действия. Она за рукав вытащила его в фойе.
— Где ты был?
Он только отмахнулся. Вид у него был усталый и какой-то разочарованный. Они чуть не поссорились на Карнавале, и с тех пор она жутко соскучилась.
— Пойдем ко мне в гримерную.
— Сейчас?
— Можно подумать, у тебя будет для меня другое время! Потом ты повезешь домой эту штучку, а ночью будешь следить, чтобы ее не украли.
— Как она там?
— Смотрит в пол. А половина зала — на нее.
— Ей плохо?
— Ей отлично! — разозлилась Алина, — лучше б ты спросил, как там я!
— Я устал, — вдруг сказал Ричард, — пойдем, нальешь мне чего-нибудь покрепче.
