Он шел по широким коридорам неуютного, похожего на учреждение здания, в натертых до блеска сапогах, в белом камзоле Эриха Третьего, красивый, сильный, свалившийся с неба спаситель, весь подобранный, как сжатый кулак, и несчастный, как побитый пес.
Гостиная оказалась довольно приятной. Диваны из красной кожи, пышные, точно вздутые, и, видимо, безумно мягкие, так и манили свалиться в них и уснуть мертвым сном.
— Оорл говорить с Леций или отдохнуть? — спросил Хогер почтительно, должно быть, порция энергии и на него произвела впечатление.
— Говорить, — сказал Ольгерд, — и немедленно.
Уходя он оглянулся на Зелу. Она одиноко сидела в пышном красном кресле, опустив золотую головку и отчаянно сцепив пальцы рук. Она посмотрела на него виновато, с тоской, с жалостью, с ужасом, даже с преданностью. С чем угодно, только не с любовью.
Ольгерда проводили в роскошный золотисто-розовый зал. Все-таки аппиры умели ублажать себя, когда хотели. В зале было тепло, пахло ранними подснежниками, словно только что мимо прошла юная девушка с такими духами, на окнах — мягкие шторы, между окнами стеллажи с книгами и стойки с экранами, по углам прятались угодливые автоматы, посреди зала располагалось огромное круглое ложе со столиком в самом центре и розовым светильником над ним.
Ложе поднималось над бассейном, вделанным в турмалиновый пол. Там, в теплой воде, в серебристой душистой пене, с подушкой в изголовье возлежало расслабленное и утомленное существо с полуприкрытыми глазами, с длинной дымящейся трубкой во рту и с каким-то подобием чалмы на голове. Вокруг разливалась медитативная, сладкая музыка.
Ольгерд с трудом узнал прекрасного Лаокоона. Хозяин замка распахнул затуманенные поволокой синие глаза, снова утомленно закрыл их и выплюнул трубку прямо в воду.
— Вот так выглядит аппир после скачка в пятьсот парсек, — усмехнулся он, — желеобразный студень без костей и мышц, отмокающий в теплом бульоне… садись куда-нибудь… Надеюсь, мои друзья тебя хорошо встретили? Хогер просто герой, заставил работать эту старую рухлядь. Правда, только в одну сторону.
— Это очень забавно, — сказал Ольгерд.
— Не обижай их, — снисходительно заявил Леций, — они старались. Сделали, что могли. Просто славные ребята, — голос его был слабым, но не усталым, а каким-то воркующим, — с языком у них, конечно, плоховато. Это безобразие. Никак не могут усвоить какой-то миллион слов. Завтра подкину им энергии для мозговой атаки — сразу все запомнят. А сейчас я не в форме…
— Я заметил, — сказал Ольгерд хмуро.
— Ладно! — Леций открыл глаза и даже слегка пошевелился в своей теплой ванне, — я ждал тебя. И мне есть, что тебе сказать. Но лучше, если ты увидишь все своими глазами, Оорл. Потому что это невозможно объяснить, — речь его внезапно стала четкой и эмоциональной, — это просто надо видеть. Здесь надо быть, здесь надо жить… Ты мне нужен, — сказал он серьезно, — позарез. Эмоции можешь сунуть себе в карман. Я вывернулся наизнанку, чтобы ты оказался здесь. И мои друзья тоже. Нам ничего не нужно. Лично у меня есть все и даже сверх того. Мы просто хотим спасти свой народ. И если для этого нужен Оорл, значит, будет Оорл.
— А ты привык получать все, что тебе хочется? — усмехнулся Ольгерд.
— Это не разговор, — заявил Леций, — я слаб, а ты разгневан. Иди спать, Оорл, в твоей Лесовии сейчас ночь. И не спеши делать выводы.
— Кое-какие выводы я уже сделал, — сказал Ольгерд.
— Неужели?
— Во-первых, мне не нравится этот тип в корыте.
— Мне он тоже не нравится, — пожал мокрым плечом Леций, — можешь меня утопить в этом корыте, я сейчас ни на что не годен. Только чем виноваты Хогер, Деттем, Сурл, Ла Кси и все мои друзья, которые так тебя ждали и готовились? Чем виноваты все несчастные аппиры, которым без тебя — конец?
С насмешливого тона хозяин плавно перешел на серьезный и даже страстный. Это как-то не вязалось с его лежачим положением разнеженного барина.
— Ты думаешь, что самое сильное чувство — любовь? — говорил он, — я тоже когда-то так думал. Потом думал, что ревность. Потом — что страх. Нет! Самое сильное чувство — жалость. К детенышам, к близким, к сородичам, ко всем несчастным тварям, которых приручил… Не думал, что тебе придется это объяснять.
— Я не отказываюсь, — вздохнул Ольгерд, — только ты забыл получить мое согласие.
— Жалость не бывает заочной, — заявил Леций, — ты не мог согласиться, пока не увидишь. Я дал тебе эту возможность.
— Без возможности вернуться?
— Как можно! — снова насмешливо сказал аппир, — я всегда смогу перебросить тебя обратно, если ты не будешь упираться и мешать мне.
— Ты и себя-то еле-еле перебросил, — заметил Ольгерд уже мягче, но довольно презрительно.
— Дело не в этом, — поморщился Леций, — не обращай внимания. Просто я слишком долго отсутствовал…
В зал заглянул какой-то немощный слуга в канареечно-желтом халате до пола и колпаке на лысом черепе и спросил что-то у хозяина.
