Бетагемот полностью

— А если бы и дошло, — продолжил он, — то бездо­казательное заявление о том, что правонарушитель УЛН способен на измену, вряд ли встретят с доверием в мире, где не известно о существовании Спартака.

— Кен...

— Пока мы их убедим принять нас всерьез, пока со­берут силы, Дежарден сбежит. Он не дурак.

— Ну и пусть бежит. Если он перестанет препятство­вать Сеппуку, от него не будет вреда.

Конечно, она страшно ошибалась. Уходя с шахматной доски, Ахилл мог наделать очень много вреда. Мог даже устроить так, что Лабин провалит задание, — а Кен этого допустить не мог ни за что на свете.

Лабин никогда не увлекался самоанализом. Тем не менее, он невольно задумался, нет ли в доводах Кларк крупицы истины. Насколько проще было бы послать со­общение и отойти в сторону. Однако... жажда насилия стала почти неодолимой, а правила действовали, только пока человек им позволял. До сих пор Лабин оставался более или менее верен своему кодексу — за мелкими исключениями вроде Фонга. Но, оказавшись перед ли­цом нового испытания, он сомневался, много ли в нем осталось от цивилизованного человека.

Лабин был невероятно зол, и ему очень нужно было на ком-то сорвать зло. По крайней мере можно выбрать объект, который действительно того заслуживал.

Она почти не помнила времени, когда не истекала кровью. Кажется, всю жизнь провела на коленях, в дья­вольском экзоскелете, который выворачивал и растяги­вал ее, издеваясь над пределами человеческой гибкости. У тела выбора не было — никогда не было выбора: пля­шущая клетка отобрала его, превратив Таку в резиновую куклу на веревочках. Суставы выворачивались и, щелкая, вставали на место, словно куски дешевой хрящеватой головоломки. Правой груди она лишилась целую веч­ность назад: Ахилл надел на нее петлю из мураволоки^[42] и просто потянул. Грудь дохлой рыбиной шлепнулась на эшеровский кафель. Она помнила, как надеялась тогда, что истечет кровью до смерти, но ей не позволили: Дежарден раскаленной металлической пластиной прижег рану.

Тогда у нее еще были силы кричать.

Уэллетт уже некоторое время существовала в простран­стве между собственным телом И потолком, в интерфейсе между адом и беспамятством, выстроенном из грубой необходимости. Она могла сверху рассматривать ужасы, творимые с ее телом — почти рассеяно. Чувствовала боль, но абстрактно, как будто считывала показания прибора. Иногда пытка прерывалась, и Така соскальзывала в свою плоть, из первых рук оценивая степень повреждений. Даже тогда страдание было скорее утомительным, чем болезненным.

И сквозь все эти раны шли безумные уроки, бесконеч­ные нелепые вопросы о хиральных катализаторах, гидроксильных медиаторах и кросс-нуклеотидном дуплексиро­вании. За ошибочными ответами следовали наказания и ампутации, за верными — изнасилования, невыносимые, но на общем фоне казавшиеся передышкой.

Она понимала, что ей уже нечего терять.

Ахилл взял Таку за подбородок и приподнял лицо к свету.

— Доброе утро, Элис. Готова к уроку?

— Пошел ты, — прохрипела она.

Он поцеловал ее в губы:

— Только если справишься с тестом. Иначе, боюсь...

— Пошел ты... — приступ кашля скомкал эффект, но Така упрямо продолжала: — ...пошел ты со своими тестами. Мог бы прямо взять, чего тебе... надо — пока еще... можешь.

Он погладил ее по щеке:

— У нас маленький всплеск адреналина, а?

— Рано или поздно про тебя... узнают. И тогда они...

Он расхохотался:

— С чего ты взяла, что они еще не знают?

Она сглотнула и сказала себе: «Нет!»

Ахилл выпрямился, и голова у нее повисла.

— Откуда ты знаешь, что отсюда трансляция не идет по всему полушарию? Думаешь, мир поскупится прине­сти мне твою голову на палочке за все добро, которое я ему сделал?

— Добро... — прошептала Така. Ей хотелось смеяться.

— Знаешь, сколько жизней я спасаю, когда отвлека­юсь от усилий дать тебе достойное образование? Тысячи. В неудачные дни. А конфетку вроде тебя получаю, может, раз в месяц. У того, кто меня вырубит, на руках окажется больше крови, чем у меня за всю жизнь.

Она покачала головой:

— Не... так.

— А как, конфетка?

— Все равно... скольких ты спасаешь. Не дает тебе права...

— Ух ты? Это уже не биология, верно? Скажи, есть ли предметы, в которых ты не тупее мешка с говном?

— Я права. Ты сам знаешь.

— Знаю! Думаешь, нам лучше вернуться к «добрым старым временам», когда всем заправляли корпы? Самая захудалая корпорация убивала людей больше, чем все сексуальные маньяки за всю историю человечества, ради паршивой нормы прибыли — и ВТО их за это награждала!

Он сплюнул: слюна легла на пол маленькой пенистой амебой.

— Всем плевать, моя сладенькая. А если кто озабо­тится, тебе будет еще хуже, потому что они поймут: я — перемена к лучшему!

— Ошибаешься, — выдавила она.

— Ого, — протянул Ахилл. — Нарушение субордина­ции. Меня это возбуждает. Прошу прощения... — он отсту­пил за колодку и плавно развернул аппарат так, что Така снова оказалась к нему лицом. В руках он держал пару зажимов-«крокодилов» — провода от них тянулись к ро­зетке, замаскированной под глаза небесно-голубой рыбки.