Марк Далан иногда бросал на Алёшу подозрительные взгляды, но тоже ничего не говорил. Неужели без скуфьи и бороды его не узнать? Верится с трудом. Алёша попросту решил, что «две звезды» так сконцентрированы на себе любимых, что им недосуг думать о тех, кто внимания, на их взгляд, не достоин. И слава богу!
Чтобы не слышать Викину трескотню, Алёша вставил в уши наушники и обвёл глазами полупустой салон. На лицах пассажиров царило возбуждение. Все предвкушали победу. Казалось – до неё рукой подать.
Конечно, ведь из нескольких тысяч осталось всего девять участников. Этапы кастинга были настоящей вокальной мясорубкой: пришлось петь втроём, дуэтом, соло под минус и фортепиано, находиться круглые сутки под прицелом камер, выучивать за пару часов неизвестные песни, и, несолоно поспамши, снова бежать на сцену, в студию, на интервью. Сотни красивых и талантливых выбыли лишь потому, что не сумели вовремя сориентироваться. Они сломались за эти несколько дней. Как тут не почувствовать себя победителем? Одним из немногих выживших.
По словам Штальманна, «здесь человек человеку волк и конкурент», но многие ребята Алёше нравились: мечтательный кудрявый Слава, тенор, что приехал аж из Киева, шкодливые девчонки из самарской группы «Твайс», они улыбались как по команде, стоило на них посмотреть; брутальный хохмач Рома из Москвы. Остальные тоже были приятны по-своему. Только Вика вызывала отвращение. Признаться честно, она обладала недурным голосом, умела великолепно двигаться и чувствовала себя на конкурсе как рыба в воде. Очень заносчивая, противная рыба. Даже не рыба – та молчит, лягушка. От Вики разило духами и прочей косметической гадостью. Ходячая парфюмерная лавка! «Как она не задыхается?» – поражался Алёша, ибо сам, стоя рядом, дышал с трудом. Он бы простил ей и тонны косметики, и розовый чемодан с кучей сумочек, и манерность, и невероятные каблуки – непонятно, как на них можно удержаться, и длинные разрисованные ногти… Но то, что Вика откровенно считала весь оставшийся конкурс небольшой формальностью, а других конкурсантов – массовкой, необходимой для её личной раскрутки, простить было невозможно. Был бы поблизости вонючий колодец, закинул бы, думал Алёша, забывая о христианской терпимости.
Из него самого слова вытягивали клещами. При подготовке профайла журналисты выжали немного: да, мечтал петь, пел, сколько мог, не поступил в музыкальный колледж, любит рок, летом пел на море с ребятами, жаль, они выбыли раньше этого этапа. Да, те самые – «СиДогс».
Интервьюеров и сценаристов подобная замкнутость бесила. Выходил из себя и Штальманн:
– Это же шоу-бизнес! Мы не песни продаём. Народ жаждет эмоций, историй из жизни. Душераздирающих и слезодавильных. А ты, как болван, честное слово! Неужели ничего примечательного рассказать не можешь?
Алёша пожал плечами – мыльную оперу раздувать не хотелось. А смысл? Он хочет честно петь, отдаваясь сцене целиком, быть артистом. Но ради потехи жизнь наизнанку выворачивать?.. Нет уж, обойдётесь.
Штальманн заходился в истерике, сверкая очками и нервами. Алёша поразмыслил немного и добавил:
– Отец меня не поддерживает. Он против пения. Всегда был… Так что я приехал на лично заработанные деньги.
– Ну, хоть что-то, – кивнул Штальманн журналисту: – Надо бы с отцом поговорить. Будет контраст. Где он у тебя? В Ростове?
– Не думаю, что это хорошая идея, – заметил Алёша. – Он или сам камеру разобьёт, или охрану натравит…
– Охрану? – вскинул удивлённо бровь Штальманн. – Ты разве у нас из богатеньких?
– Можно и так сказать. У отца свой завод, ну и ещё… Не важно.
– Качественно шифруешься, – пробормотал продюсер и махнул рукой долговязому журналисту: – Папу отставить. А то публика решит, что всё проплачено. Тогда хоть пой, хоть пляши, рейтинги не взлетят.
– Думаю, надо его друзей, «СиДогс» или как их там, из кастингов нарезать. Оживляж получится. Они мне запомнились. Куча отвязных балбесов, – вмешалась Летиция, сидящая до этого в кресле молча. Она поправила высветленные пряди и недовольно посмотрела на молчуна: – Эх, Лёшка. Чего ж ты такой скучный? Даром что талантливый. Тебе не на сцену, а в монахи надо с таким характером…
Алёша криво усмехнулся и снова промолчал.
Конкурсанты зашли в пустой концертный зал и замялись в проходе, ведущем к партеру. Странно было видеть вместо красочных эмблем на стенах чёрные щиты экранов, покрытые матовым бархатом наэлектризованной пыли. Без яркого освещения сцена выглядела неказистой, по-рабочему затоптанной. Как в ночном парке после шумного карнавала, здесь всё замерло в ожидании новых фейерверков. Нечто мистическое зависло в воздухе. До Алёши вдруг дошло: от его работы в том числе зависит, будет ли новый праздник… Сумеет ли он разбудить эмоции у зрителей в этом зале, у экрана телевизора? Изменится ли их жизнь хотя бы на минуту? У Алёши перехватило дух. А если удастся – разве это не волшебство?
