– Спасибо, твоими молитвами. – Отец Георгий помялся, словно ему было неловко, и продолжил: – Я спросить тебя хотел, ты с Алексеем нашим связь не поддерживаешь?
– Поддерживаю.
– Хотел узнать, как он. На сердце неспокойно, хоть и не до́лжно мне. Давно его видела?
– Сегодня. Мы… вместе, батюшка.
– Не венчаны живёте? – недовольно буркнул отец Георгий и прикусил язык: – Ох, да как же вам быть венчанными, Алексей-то…
– Мы не живём вместе. Встречаемся. Он в музыкальном конкурсе участвует здесь, в Москве. Вы же знаете, как он поёт.
– Ну, добро. Значит, зря волновался. Здоров он?
– В общем, да. Более-менее. А почему мы не можем быть венчаны с Алёшей? – не удержалась Маша. – Потому что я не воцерковлена? Так он пока не настаивал.
– Ты ни при чём, Мария, хотя… и без тебя не обошлось.
– Батюшка, вы договаривайте, пожалуйста.
Иначе я с ума сойду. Столько секретов вокруг! Прошу вас!
– Алексей от церкви отлучен епархиальным судом. На три года. За грехи свои, что на тебя кидался… И за блуд…
– Какой блуд? – ахнула Маша.
– Да с тобой, наверное. Глупый он, спорить принялся с протоиреем: мол, не блуд, а любовь. Так бы епитимьями обошлось, хоть и строгими.
– Боже мой! А когда это было?
– В июне. Ходатайство сам подал. Будто наказать себя решил.
– Это ради вас батюшка, – вздохнула Маша. – Только ради вас. Алёша так скучал!
– Ох, Мария, не трави душу! Я же по закону нашему сообщаться с ним не должен. Но сердце кровью обливается.
– А вы лучше по сердцу, батюшка, поступайте, а не по закону.
Священник замолчал, и Маша поторопилась добавить:
– Я не учу вас, отец Георгий, и умничать не пытаюсь, просто, правда – так лучше. Когда Иисус жил, он ведь тоже не по писаным законам поступал. Сами знаете…
– Кхм, Мария, может, ты и права, – пробормотал священник, и Маша расслышала в баритоне нотки радости, обычной, человеческой, плохо скрытой. Он попросил: – Алёше передай, что я звонил. И, если захочет, дай ему мой телефон.
– Обязательно, батюшка! Думаю, он обрадуется.
– Благослови вас Господь.
Сердце Маши горячо забилось: «Алёшенька, Алёша» и, как прозрение, ворвалась мысль: он стал другим, потому что любит по-настоящему. Ведь всё есть в людях: и чёрт, и ангел. В каждом из нас живёт зверь, в каждом горит свет. И только от самого человека зависит, что он выберет в данный момент. Алёша сделал один выбор, Катя – другой. И это совсем не значит, что однажды Катя не решит иначе. Человек хорош тем, что не высечен из камня – он может меняться.
Маша набрала воздуха: она тоже выбрала своё, и «Маша прежняя» – та, кому было наплевать на чужие чувства, вокруг которой мир был обязан вращаться, больше не существует – она растворилась в дыме так и не зажжённого костра. Странный парень в подряснике изменил всё. Её окружали друзья, которые уже никогда не будут друзьями, её ожидала блестящая карьера, а теперь даже неясно, сохранит ли она работу – Юра наверняка сделает всё, чтобы этого не случилось. Ей хотелось известности и больших денег, а сейчас – одного: просыпаться и чувствовать тепло, болтать о пустяках, держаться за руку и видеть светлые лучики в Алёшиных глазах. Просто жить рядом с ним. Потому что Алёша помогает ей каждый день выбирать в пользу любви вместо ненависти. А она, возможно, помогает ему.
Наверное, это и есть любовь – делать выбор не в свою пользу, не брать, а отдавать с радостью и чувствовать счастье, когда человеку рядом с тобой хорошо. Маша набрала номер и произнесла:
– Алёша, я тебя люблю.
Взглянув на часы на телефоне, Алёша вошёл в центральное здание базы отдыха. Успел. Даже странно. В холле операторы настраивали камеры:
– О! Лёша, дай-ка мы на тебя прицелимся. Притормози.
– О’кей.
Алёша остановился. Ещё семь минут, время позволяет. Объективы ожили, и вдруг откуда-то появилась Вика: с двумя хвостиками, как школьница, в смешных тапочках-зверятах, гетрах до колена и в просторной майке-платье, едва закрывающей ягодицы.
– Привет, а я тебя сегодня не видела! Ты убегал куда-то? – ласково улыбнулась она и внезапно чмокнула Алёшу в щёку.
– Привет, – оторопел он. – Тебя подменили?
– Да знаешь, надоело всё! Ты был прав, – она невинно кивнула, – лицо терять нельзя, как бы трудно ни было.
Алёша улыбнулся недоверчиво:
– Ну, хорошо, если так. Ты же знаешь, никогда не поздно измениться…
Вика подошла к нему ближе:
– А ты у Маши был?
– Не думаю, что тебя это касается.
– Лёш, мне правда стыдно. Я всю ночь думала, заснуть не могла. – С виноватым видом она посмотрела на него снизу вверх и взяла за руку.
Алёша высвободил пальцы, едва подавив брезгливость:
– Меня Штальманн ждёт.
– Иди, – сказала она нежно и, поправив чёлку, взглянула в камеру напротив.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он обернулся, недоумевая: «Что ещё за цирк?» Вика чирикала с операторами – ни дать ни взять девочка-колокольчик. Впрочем, что бы она ни надела, от неё за версту разило грязью, необъяснимой, но явственной. Руки бы вымыть. Штальманн торчал у дверей в студию.
– Явился, Колосов? Хорошо! Ценишь-таки наше шоу, – заявил он и почти душевно улыбнулся.
