Они зашли в уголок отдыха за большой кадкой с распальцованной пальмой. Рыжего понесло: то заламывая худые руки под стать кладбищенской плакальщице, то размахивая ими, как аэромен у заправки, он тараторил:
– Брат, я всё понимаю. Ты злишься на Катю. Да и как не злиться! Поступила, как стерва. Я понимаю. Но, ты вспомни, ты был никакой – в аффекте. Сам-то что натворил… И она тоже: на глазах чуть подругу любимую не убили. Просто представь себе! Вот ты бы устоял? Вот скажи. Нет, я понимаю. Но она знаешь, как любит Марусю? Я даже ревную иногда. Кажется, больше чем меня. И я Марусю люблю – мы с ней друзья и соседи уже много лет. Так и с Катей познакомились, благодаря ей. А Катя же на Маруську молится: говорит, Маша – ангел. Самая-самая. Всё для нее. Уже еле ходит – беременность сложная, – а бегает к ней: то курочку, то рыбку покушать тащит, салатики всякие. Боится, что Маша себя голодом заморит. Вот как любит. А тут такое увидеть. Катя и не сдержалась. Брат, пойми. Ведь на неё тоже нападали в детстве. Зверски изнасиловали. Она до сих пор шугается ерунды разной. Не сдавай её полиции… – умоляюще взглянул Лёня. – Уже ничего не исправить. А сын без матери расти будет. И я один. Ну как я ребенка воспитаю, а, брат?
Алёше стало неприятно. Рыжий был жалок: трясущаяся бородка, колени полусогнутые, как у нашкодившего пса, разве что хвост не поджимал за неимением оного.
– Остановись, – сказал Алёша.
– Что? Поздно? Уже поздно? Ты был в полиции?
– Не был. – Алёша смотрел на рыжего – хотелось его встряхнуть, выпрямить, вернуть человеческий облик – и добавил: – И не пойду.
Рыжий растрогался, принялся трясти Алёше руку:
– Спасибо, брат, спасибо! Век буду обязан. Только не передумай! За лечение, если надо, платить будем. Всё, что скажешь. Я и тут, кстати, всех знаю. Подскажу, познакомлю, сведу с полезными людьми…
– Ничего мне от тебя не надо. На исповедь с женой сходите. И живите по заповедям.
– Сходим-сходим, – мелко кивал головой тот, как сувенирный пёс на передней панели авто. – И обвенчаемся, и сына покрестим.
Алёша уже собрался уходить, но рыжий опять вцепился ему в кисть:
– Брат, я, может, многого прошу. Но ты, я вижу, человек хороший. Напиши Кате эсэмэску, что прощаешь. А то она уже сумку в тюрьму собрала. Целый день по дому бродит, то плачет, то за живот хватается. Боюсь, не доносит. А ведь первенец, брат…
Чтоб избавиться от него скорей, Алёша протянул руку:
– Давай мобильный.
Лёня услужливо подал трубку и, по-жирафьи вытягивая шею, нависал над Алёшей, пока тот набирал текст: «Я поступал не лучше. Иисус прощал большее. Я не держу на тебя зла. Живи спокойно». Алёша нажал на кнопку «Отправить» и, как ни странно, на душе стало легче, будто поставил жирную точку в конце долгой истории. Ненависть страшно к земле прижимает. Хорошо от нее освободиться.
Он вернул телефон горемычному мужу, и, пока тот читал эсэмэску, Алёшу посетила светлая мысль:
– Послушай. А ты ведь реально можешь мне помочь. Ты тоже, кажется, человек неплохой. И к судьбе Маши имеешь отношение.
– Я «за», я «за». Скажи как. – Лёня был весь внимание.
– Присядем. В общем, ситуация почти патовая, и я бы хотел сделать следующее… – И Алёша посвятил внезапного слушателя в свои проблемы.
Алёша был полон решимости. Цель близка. Конец тоннеля обещал быть светлым, хотя бы отчасти. Главное – до него добраться. Несмотря на то что отпустили конкурсантов отдыхать около полуночи, и на то, что вся наличность вышла, Алёша раздербанил запечатанную в конверт банковскую карточку, надеясь, что отец не заблокировал счёт. Ура! Нет. Запасшись наличкой в банкомате, Алёша снова улизнул к Маше.
В сонной квартире они оба тихонько, прихрамывая, кто во что горазд, уединились в её детской и почти до утра разговаривали шёпотом о батюшке и суде, о прощении и о том, как жили в одиночку всё это время. Просто сидели на кровати рядом, забравшись с ногами. Как друзья, может, чуть теснее, чуть ближе.
– Маш, ты любишь свою работу? – осторожно спросил Алёша.
– Очень. Не представляю, как бы я жила без танца. Это часть меня, без которой меня бы просто не было. Даже сейчас скучаю по движениям. Я – счастливый человек, знаю с детства, что хочу делать. Так хорошо, что ты теперь меня понимаешь. Ведь понимаешь?
– Да, Маш, понимаю, – со вздохом ответил он.
– Знаешь, мне кажется, общение с залом – это как сёрфинг. Зрители – волны, а ты – сёрфер, нет, скорее доска для сёрфинга, которая несётся по волнам. Всё круче, и круче, и круче. Ты танцуешь, летишь вперёд, и тебя уже не остановить. Так классно! Правда? – горели Машины глаза.
– Классно. – Он поцеловал её в лоб по-отечески, погладил по голове: – Через пару недель ты поправишься, шоу закончится, и твоя Анка возьмёт тебя обратно. Не может не взять.
– Лёшик, а как же нам видеться, если ты будешь на своих гастролях, а я – на своих? – встревожилась Маша.
– Не факт, что у меня будут гастроли.
– Алёшка, не начинай! Разве можно быть таким неуверенным? – Она его шутливо ткнула пальцем в бок. – Ты же любишь петь, а значит, всё получится.
Он криво улыбнулся:
– Иногда просто петь – мало.
