В коридоре было пустынно, и санитарка не стала спорить с предъявленным аргументом, составлявшим почти половину её месячного заработка. Впрочем, она не преминула заметить:
– Проходить можно только в халате и в бахилах. Бахилы у нас по пять рублей.
Маша сунула кривой санитарке ещё десятку и наспех натянула дежурный халат.
– А молодой человек? – спросила привратница уже совсем любезно.
– Он не идёт, – бросила Маша и обернулась к Юре: – Прости, я должна сама…
Тот пожал плечами и развернулся к выходу.
Шурша синим полиэтиленом бахил, надетых поверх кроссовок, Маша пошла по коридору вслед за припадающей на одну ногу санитаркой. Та, словно оправдываясь за взятые деньги, по дороге рассказывала посетительнице, что молодые здесь работать не хотят, оттого ей, хромой и немощной, приходится в две смены выходить, а платят так, что аж самой стыдно бывает…
Реанимационные палаты были выделены в отдельный стеклянный бокс. Санитарка распахнула перед посетительницей дверь и вполголоса сказала, указывая в глубь узкого помещения:
– Совсем молоденький… Жалко. Ну, побудьте. Не трогайте ничего.
Дверь закрылась. Маша осталась одна перед высокой реанимационной кроватью, на которой лежал Алексей. Только это был совсем не он – не тот красивый, то мрачный, то презрительный, то сдержанно улыбающийся или восхищенный юноша. С содроганием Маша смотрела на недвижимое тело, почти полностью скрытое под гипсом и повязками, опутанное трубками, ведущими ко множеству аппаратов. Пергаментное лицо Алёши, несмотря на наложенные местами швы и выцветшие следы йода, напоминало изображения святых мучеников на потемневших от времени деревянных иконах. Сухие полуоткрытые губы были покрыты запёкшимися кровью трещинками.
Судорожно сглотнув, Маша подошла поближе. Она достала из сумочки влажную салфетку и трясущейся рукой отёрла его лоб, поправила простыню. Испуганная, подавленная, она не знала, что делать.
Её глаза коснулись кончиков Алёшиных пальцев, виднеющихся из-под жёсткого панциря гипса на правой руке. Она опустилась на колени и со страхом дотронулась до них, чувствуя еле уловимое, но всё же живое тепло.
– Прости меня, Алёша, – проговорила она скорее для себя, чем для него, ибо ощущение непоправимой ошибки многотонной глыбой наваливалось на неё и становилось невыносимым.
Слова облегчения не принесли. И, раздавленная созерцанием умирающего парня, Маша продолжала сидеть на полу, поджав ноги, осторожно поглаживая натруженные, мозолистые фаланги пальцев Алёши с короткими совсем ногтями, боясь неосторожным движением сделать ему больно, хоть он, очевидно, ничего и не чувствовал.
Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показался отец Георгий.
– Ты что здесь делаешь?! – громко возмутился он.
Маша поднялась навстречу, хотела ответить, но лишь заплакала, закрыв руками лицо.
Священник недобро сказал:
– Раньше надо было плакать. И думать.
Маша вытерла слёзы и попробовала оправдаться:
– Вы уже слышали, что он не пытался с собой покончить? Есть свидетели, что Алёшу столкнули…
– Не важно, – священник был неумолим, – уверен, что в любом случае не обошлось без страстей, с тобой связанных. Я знаю таких, как ты, – молодых и наглых. Думаешь, всё дозволено, и Закон Божий не про тебя писан? Посмотри на результат, – кивнул отец Георгий на тело Алексея. – Довольна?
– Но я не… – начала было Маша.
– За вертолёт – спасибо. А говорить нам с тобой не о чем, – отрезал священник и добавил: – Живи как знаешь, делай, что заблагорассудится. Бог тебе судья. Но здесь тебе не место! Уходи!
Маша выползла из палаты, как побитая собака, и вдруг сорвалась – побежала со всех ног. Юра поймал её на выходе из отделения:
– Тпру, стой! – рявкнул он, стиснув её предплечья. – Эй, Маруся! От кого ты так убегаешь?
Она тяжело дышала, словно пробежала не двадцать метров коридора, а целый марафон, но всё-таки ответила:
– От себя…
Юра кивнул:
– А теперь остановись. Посмотрела? Живой?
– Не совсем…
– Но не мёртвый. Я тут попа этого видел. Это он небось тебе гадостей наговорил?
– Он правильно сказал, – горько признала Маша.
– О-о! А вот это уже надо лечить, – покачал головой Юра. – Вернёмся в Москву. У меня есть знакомый психолог – потрясный дядька. А может, и так обойдёмся. Да, Марусь?
– Боюсь, такое не лечится…
– Да брось, лечится всё: даже сифилис и менингит! – хмыкнул Юрка.
Маша попыталась его затормозить.
– Ну, что ещё? – буркнул он.
– Мне бы с лечащим врачом поговорить – я ж не знаю ничего о состоянии Алёши, видела только – лежит, как мёртвый…
– Я уже поговорил.
– И что? Есть хоть какие-нибудь шансы?
– Мизерные. Твой любимый маньяк переломал почти все кости и позвоночник в двух местах. Док сказал, что собирали его по кусочкам, как могли, – операция семь часов шла. А насчёт того, выкарабкается или нет, ничего сказать не может. Но даже если и выживет, инвалидом будет наверняка. Овощем.
– Но какие-то лекарства, может, нужны… – пролепетала потрясённая Маша.
– Если даже нейрохирург говорит, что в таком случае главное – молиться, – заметил Юра, – то самое серьёзное лекарство сейчас сидит при нём. А ты не мешай.
