Алёшу покоробило: он – не овощ, он – человек. Он… он… и вдруг понял, что и правда не живёт, просто плывёт по течению, как во сне, между берегов с названиями «хорошо» и «тихо», и даже не думает, кто он. А почему? Наверное, потому, что боится ответа.
В ту ночь Алёша долго лежал в темноте без сна. На соседней кровати сопел Михалыч, Глеб храпел художественно, выдавая невообразимые звуки: то бульканье, то свист, то рычание старого мопеда. Но потом переставал, и в палате воцарялась тишина. А за окном что-то шумело, гудело, раздавались сирены, бил дождь по стёклам, заливалась чья-то машина сигнализацией. Жизнь летела где-то там, мимо этих пластиковых окон, мимо больницы и этой палаты. Мимо. И Алексей почувствовал зависть, нестерпимую зависть к тем, кто рождает там, вдалеке, эти звуки.
«Я хочу жить…» – еле слышно, коряво выдавил из себя Алексей, прислушиваясь к тому, что неумело выдают пересохшие губы. Он бормотал эту фразу себе под нос, как молитву, изо всех сил пытаясь выровнять кривые звуки. Воздух путался в лёгких, выходил с кашлем, сипением. Связки, усохшие, скрипучие, не слушались, но Алёша всё равно шелестел, хрипел, выкашливал из себя: «Я хочу жить…»
Ранним декабрьским утром Маша пришла на смену, и прямо на входе ей заулыбалась Фёдоровна:
– А твой-то заговорил! И рукой шевелил сегодня…
Маша, как была, бросилась в пятую палату. Рядом с Алёшей стояла медсестра, сосредоточенно вкалывая ему что-то:
– Вот так, сейчас пройдёт, потерпи, голубчик.
– Х-харашо, – услышала Маша тихий голос. Она подошла к кровати:
– Привет!
Он поднял на неё глаза и скривил губы в подобии улыбки.
– П-привет, – с трудом произнёс он.
– Сам не спит и нам не даёт, – пожаловался Михалыч.
Маша всматривалась в Алёшу, пытаясь понять, вернулась ли к нему память, узнаёт ли он её – не сиделку и санитарку, а ту – другую Машу. Радовалась и одновременно боялась: а что, если правда вспомнит всё… Но нет, она была для него новым человеком, к которому недавно стал привыкать. Алёша казался ребенком, больным и беззащитным, готовым довериться кому угодно в незнакомой ситуации. Ничего похожего на прежнего Алёшу в его глазах не было. Может, это и хорошо…
Медсестра, складывая шприц в металлический поддон, сказала Маше:
– Представляешь, тело оживает, и боли вместе с ним. Уже третий раз колю. Так что, если снова закричит, зови. С пяти утра веселимся.
– Конечно, спасибо, – обернулась Маша и коснулась Алёшиной кисти: – Ты как?
– Х-холодная, – снова попробовал улыбнуться Алёша.
– Утро свежее, ещё не согрелась, – объяснила Маша и убрала руку: – Не буду тебя морозить.
Он едва мотнул головой, скривился, потом опять улыбнулся:
– М-морозь, т-так не больно.
Маша присела на стул возле него, глядя взволнованно и нежно:
– Давай ещё где-нибудь поморожу? Где болит?
– Л-лоб.
Маша положила ему на голову прохладную ладонь, и Алёша закрыл глаза. Напряжённое лицо расслабилось. Кто-то закричал из коридора:
– Маша! Александрова! В ординаторскую!
Но она не шелохнулась и держала ладонь на покрытом испариной лбу, пока Алёша не задышал спокойно – заснул. В дверном проёме показалась старшая медсестра:
– Александрова! Ну, долго тебя звать?!
Она поспешно поднялась и шепнула:
– Иду.
В ординаторской всего-то разбили вазу. Маша быстро вытерла воду, собрала подвявшие хризантемы в мешок для мусора и только потом пошла переодеваться. Как обычно, она бегала весь день, как солёный заяц, то в один конец отделения, то в другой, но улучала минутку взглянуть на Алёшу. Тот всё спал, усыплённый анальгетиками, растратив немногие свои силы ночью – на частичное пробуждение от более глубокого сна.
В свободную минуту Маша позвонила отцу Георгию – сообщить радостную новость. Он обещал приехать, как только сможет. Отец Георгий теперь служил при Екатеринодарской Епархии, и у него тоже было хлопот немало.
После обеда, перекусив на бегу, Маша снова пришла в ординаторскую – сестра-хозяйка велела помыть окно. Там был Артур Гагикович, один. Маша извинилась и сказала, что придёт позже, но он, нервно постукивая пальцами по бокалу с янтарной жидкостью, ответил, что она ему не помешает.
Маша поставила ведро на подоконник и потянулась к запылённой раме, как вдруг почувствовала большую, горячую ладонь на своём животе. Она скользнула ниже, прижала её бедра к твёрдому телу подошедшего сзади врача. Не контролируя себя, Маша развернулась и попыталась ударить хирурга по лицу. Тот поймал её руку в резиновой перчатке:
– Дерёшься?! – На Машу пахнуло спиртным.
– Что вы себе позволяете?! – Она порывалась уйти.
– Чувствуешь, как у меня руки дрожат? – Он обхватил её локти, прижимаясь сильнее. – Я нейрохирург. А если твоего Алексея оперировать придётся – как я с дрожащими руками? Успокой меня, Маша!
– Отпустите! – Она отвернулась, пытаясь выкрутиться.
– Ты же и не такое выделывала. Да, Маша? – шептал он ей на ухо. – Я клип видел. Ты хороша, чертовка! А какую недотрогу здесь строила! Но твой новый неформальный имидж тоже ничего – возбуждает.
– Как вы смеете?! – крикнула Маша. – Я Дмитрию Иванычу пожалуюсь!
