Но Маша, ничего не говоря и не спрашивая, бросилась к пятой палате. Дверь была открыта, как обычно. Машин взгляд метнулся к кровати перед окном – пуста. Алексея не было. Дежурная только успела её догнать, запыхавшись.
– Где… Алёша?.. – срывающимся голосом спросила Маша.
– Так я ж тебе хотела сказать, да не угналась, – его отец забрал. Сегодня вечером.
– Какой отец? Батюшка? – не понимала Маша.
– Да нет. Его отец. Родной, – ответила дежурная. – Куда-то в другой город.
Маша прислонилась к косяку. А дежурная достала из кармана бумажку:
– Вот, он тебе записку оставил.
Маша развернула смятый листок, выдранный из блокнота, и прочла написанный коряво, словно левой рукой первоклассника, текст:
«
Несколько секунд Маша осознавала прочитанное, не в состоянии поверить, но когда поняла, что это всё – конец, в глазах потемнело, по ногам разлилась слабость, и Маша рухнула без сознания.
Нанятый отцом современный автомобиль реанимации вёз по трассе мягко, увозя Алексея в нелюбимый родной город, подальше от Краснодара, от отца Георгия, от Болтушки. Алексею вкололи транквилизатор, и, несмотря на внутреннее сопротивление, он заснул почти сразу после того, как оказался в реанимобиле. Открыл глаза, когда автомобиль затормозил и отец командным голосом принялся отдавать распоряжения.
Дома, как и прежде, было богато, холодно и неуютно. Стены, отделанные тёмным деревом, кожаная мебель. Коричнево-бело-чёрная гамма. У Алёши даже зубы свело при виде всего этого. Не обращая внимания на нехорошее выражение на лице сына, отец проследил, чтобы того, как ценный груз, только что не в коробке, а на носилках, определили в комнату на втором этаже.
Когда медсотрудники и разный люд удалились, разложив Алёшины вещи и разместив его самого на специально купленной больничной кровати, отец и сын остались вдвоём. Алёша, превозмогая боль, приподнялся на локтях и с ненавистью взглянул на отца:
– З-зачем ты забрал меня? Н-не х-хватало игрушки для битья?
– Ты мой сын.
– Да ладно?
– Анализ ДНК подтвердил. Иначе мне бы не доверили опекунство. Ты – безработный инвалид, и за тебя решать должны родители.
Алёша криво усмехнулся:
– З-зачем столько хлопот? Когда у тебя был сын на двух ногах и просто не знал, как тебе угодить, ты его стыдился, потому что н-на тебя не похож. Д-да-да, уродец. В мать. Почки отбивал, рёбра ломал, помнишь? А теперь тебе в-вдруг понадобился калека? В к-качестве перманентной груши? Клёво, даже привязывать не надо!
– Что ты говоришь?!
– Что д-думаю.
– Я не буду тебя бить.
– Д-да ты с-сказочник!
– Алексей, – побагровел родитель, – ты хоть какое-то уважение к отцу имей.
– Не заслужил, – зло процедил Алёша и отвернулся.
Тот молчал, пунцовый, не готовый к вольностям сына, еле сдерживался, сжимая кулаки. Алёша выдержал паузу и добавил:
– Я всё равно встану. И пойду. И учти: поднимешь руку, я тебя убью. Найду чем. Даже если не сразу.
– Да как ты?!.
– Я смею. Я всё смею. Хочешь сделать мне больно? Стараться не надо – я всё время чувствую боль. Во всём теле. Постоянно. Рад?
– Алексей…
– А теперь оставь меня одного. Я буду заново привыкать к своей тюрьме.
– Это твой дом. А впрочем, говори что хочешь, – махнул рукой отец и вышел из комнаты. Через минуту он вернулся и положил рядом с Алексеем мобильный телефон.
– Если что нужно, нажми кнопку один. Сможешь?
– Смогу.
– Я рядом, – буркнул отец, но ответа не услышал. Михаил Иванович ушёл, прикрыв за собой дверь.
Впервые в жизни Алексей его не боялся. Совсем. Несмотря на безысходность нынешнего положения, отчаяние ушло. Полный озлобленной, бунтарской решимости, Алёша осматривал свою новую комнату на втором этаже. Конечно, чтоб не убежал – лестницу ему пока не одолеть. Да что говорить о лестнице, если каждое движение требовало нечеловеческих усилий и отдавалось то резаной, то колющей болью, дрожью в дряблых мышцах и испариной на лбу.
Отец постарался: перенёс сюда всё, что было в старой комнате сына, обстановка осталась почти такой же, как раньше, вот только добавилась большая плазма на стене, кровать для лежачих больных и явно дорогая инвалидная кресло-коляска. «Раскошелился», – поджал губы Алёша. Он скользнул взглядом по углам и увидел свои старые гантели. Они лежали слишком далеко – почти в трёх метрах, но Алёша упрямо сощурился – он доберётся. Со временем. Он не имеет права быть слабым. Ни здесь, ни где-либо ещё. Раз он выжил по Божьей воле, теперь другим распоряжаться своей жизнью не позволит. Разве только Господу. Иначе есть ли вообще смысл жить?
Алёша посмотрел на пузырьки с болеутоляющими – второй выход есть всегда – в изобилии, но он попробует бороться. И вдруг вспомнилось само собой:
