Алексей взглянул на мобильный телефон, но не стал звонить отцу Георгию. Зачем? Плакать, как мальчишка: заберите меня отсюда? Глупо. Жалко. Тот давно хотел отпустить его в мир. И он ушёл: не так, так эдак. Задержал вот только батюшку заботами в больнице. Кстати, скорее всего это он вызвал отца. После того как Алёша признался, что натворил. Больше некому.
Вспомнив всё, что произошло раньше с Болтушкой, с Машей, Алёша не знал, как вести себя с ней. В голове не укладывалось: он напал на неё, а она за ним ухаживает, почему? Почему она всё время в больнице? Неужели бросила сцену, свою жизнь? Из-за него? Или просто вмешалось что-то? Спросить не решался – воспоминания об их последней встрече заталкивали все вопросы вглубь, в глотку. Алёшу корёжило от боли в костях и от чувства вины, крутило от обиды и сумрака непонимания, от страха однажды снова поддаться безумию. И он молчал.
Однажды на ум пришёл Иисус, которому Мария Магдалина вытирала ноги волосами. Но он же Иуда скорее. И Маша остригла волосы свои рыжие, когда-то сводящие его с ума, стала на себя не похожей, другой совсем, бледной тенью. Алёша не мог даже признаться, что вспомнил её имя. Ему было больно, стыдно, неудобно. А она продолжала заботиться о других и о нём. Алёша теперь сгорал от стыда, когда она привычным жестом отбрасывала одеяло, чтобы поменять утку или помыть его. Он ухищрялся, терпел, притворялся спящим – лишь бы она не делала этого. Сходил с ума, прикованный, беспомощный. Может, оттого скорее научился шевелить руками, как бы они ни болели, делать большее – на удивление врачам. И порой хотелось наорать на Машу, прогнать прочь, чтобы не видела его никчёмным, голым, изуродованным. Мучился к тому же, думая, что она выполняет повинность, унижает себя и страдает от этого. Алексею это претило. Но она так искренне радовалась его маленьким успехам, так старалась, кохала его и лелеяла, как самого родного, что Алёша и прогнать её не мог.
Теперь дома он прокручивал всё в голове и думал: наверное, вовремя отец забрал его. Значит, так Господь решил. И отца Георгия освободил, и Машу. И больше нет этих ежедневных мук встречи с ней.
Алёша вспоминал молитвы, и когда не было сил что-то делать, читал их наизусть, закрыв глаза. С болью боролся так же, оставляя лекарства на крайний случай. Тело его было слабым, но Алёша не сдавался – терзал себя упражнениями, доводил до изнеможения. Он делал их по наитию, и от некоторых становилось плохо – сводило мышцы, и потом Алёша лежал ничком часами. Не в силах пошевелиться.
Отец редко наведывался. Ежедневно навещал Алёшу на дому врач, холёный, наигранно-весёлый Аркадий Петрович. Медсестра делала уколы и капельницы. От сиделки Алексей наотрез, с диким скандалом, отказался, страшась подспудно, что Маша и сюда приедет, как на каторгу, а потому на удивление быстро освоил кресло-коляску. Он пытался всё что мог, сделать сам. Благо отец и туалет, и душ, прилегающие к комнате, оборудовал специально под него. В комнате убирались женщины из агентства, еду приносила то кухарка, тетя Люда, то водитель отца, угрюмый, похожий на бандита Николай. Регулярно он сносил в автомобиль на руках хилое тело Алексея и возил на массаж и физиопроцедуры.
Алёша восстанавливался до отчаяния медленно. Бывало, взгляд натыкался на пузырёк с лекарствами, который стоило просто целиком высыпать в рот и запить водой. Но Алёша держался, помнил: самоубийство – один из самых тяжких грехов. Иногда наступали дни, когда казалось: всё впустую, и только ощущение тюрьмы и присутствие ненавистного отца рядом опять подстёгивали, заставляли делать усилия и цепляться за жизнь. Он будет ходить. Он уйдёт отсюда. На своих ногах.
Грустно и непразднично прошёл тот Новый год. И весь год протянулся так же – в процедурах, одиночестве и борьбе с отчаянием.
Ноябрь с первых чисел замучил город серым холодом. Алёша стоял у окна, опираясь на костыли. Неторопливыми пушистыми стежками ложился на слякотную землю снег. Алёша попытался хоть секунду продержаться без костылей. Не получилось. Ещё раз. Нет. Алёша снова лёг подмышками на подпорки: передохнуть пару минут и повторять-повторять, пока не получится.
Дверь в комнату открылась и, шаркая, вошёл отец. У него в руках был поднос с едой.
– Здравствуй. Стоишь уже? – сказал Михаил Иванович и приблизился к письменному столу.
Поднос звякнул о полированную столешницу. Отец тяжело опустился в кресло, словно его самого не держали ноги. Алёша посмотрел с удивлением: тот выглядел совсем стариком, разбитым, подавленным.
– Ты заболел? – спросил Алёша.
