Нагруженная букетами Маша вышла на лестницу. Уже начинало темнеть. Глаза скользнули по цепи охранников, которых осаждала толпа, и вдруг остановились на отдельно стоящей фигуре. Маша замерла. Парень со светлой копной волос, одетый в серые классические брюки и в белую рубашку с длинным, несмотря на жару, рукавом, пытался обойти охранника, но тот не пускал. «Не может быть!» Конечно, она обозналась – как тогда, в клубе. Но в руках парня, не сводящего с неё глаз, Маша увидела трость, и сердце заколотилось, вырываясь из груди. Сунув цветы Жанне, Маша сбежала с лестницы и бросилась к охраннику, оттесняющему Алексея.
– Пустите! – скомандовала она.
Охранник посторонился, и Маша оказалась лицом к лицу с Алёшей. Те же точёные, безукоризненные черты, шрам на левой брови, чисто выбритые щёки. Алексей выглядел взрослее, чем запомнился Маше. Он стал намного шире в плечах и даже выше. Будто не полтора года прошли, а три года… – четыре.
Их глаза встретились, и пространство вокруг Дворца спорта мгновенно затихло, переместившись в иную реальность: толпа, автобус, ребята из труппы. Сквозь стеклянную тишину до Маши долетел голос Алексея:
– Здравствуй, Маша.
Не помня себя, она размахнулась, и её ладонь в гневной, звонкой пощёчине налетела на его скулу. Он зажмурился, но не дрогнул, снова открыл глаза:
– Прости меня!
А Маша опустила руки. Расплакалась. Отбросив трость, Алёша прижал Машу к себе. И она почувствовала его силу, его тепло, его запах. Алёша снова повторил:
– Прости!
Маша отдалилась, рассматривая его снизу вверх, ещё не веря, что это он. Похожий, как брат-близнец, но будто бы не Алёша…
– Ты стоишь, – прошептала она. – Ты ходишь…
– Да.
Со вспышками фотокамер к ним снова ворвался шум улицы, толпы, Алёша и Маша увидели людей вокруг, охранников, танцоров, с любопытством выглядывающих из автобуса, мобильные телефоны, сверкающие крошечными зеницами. Спрыгнул с подножки автобуса Юра и направился к ним.
– Пойдём отсюда, – потянула Маша Алексея, как когда-то. Подобрав трость, он поспешил за ней. И только когда они очутились на безлюдной узкой улочке с ветхими домами, Алёша попросил:
– Пожалуйста, не так быстро.
Маша остановилась и снова всмотрелась в него, словно боялась, что он ненастоящий. Но это Алёша был сейчас перед ней. Красивый. Взволнованный. Живой. Капельки пота выступили над его верхней губой, на лбу.
– Да, извини, – сказала она и выпустила из ладони его влажные пальцы. – Я сошла с ума: так бежать. Больно?
– Нет, – качнул он головой, – нормально. Просто не успеваю за тобой.
Они стояли у обшарпанной подворотни. Над головами цвели нескромные белые акации, окружая сладким ароматом. Сквозь ветви проникали жёлтые лучи фонаря. В густой зелени палисадника игрались котята: рыжий и белый. Задумчиво глядя на них, Маша произнесла:
– Интересно, кто из них кого убьёт?
Алёша опешил, но вдруг страстно взмолился:
– Маша, скажи, что мне сделать?! Я не могу без тебя! Глупо говорить, что я изменился, что я только и думал обо всём. О своём безумии. О ревности. О тебе. Я не хотел снова причинять боль… только избавить от такого отщепенца, как я… Просто не смог… не увидеть тебя снова… Хотя бы раз. Я эгоист… Прости! Если хочешь, я сразу уйду… Исчезну. Скажи, что мне сделать?!
– Останься, – тихо сказала Маша.
С шумом упала трость, взметнув вверх серые облачка пыли. Бледный, с пылающим отблеском боли в глазах, Алёша медленно и тяжело, как грешник перед иконой, опустился на колени перед Машей. У неё защемило в сердце. Алёша набрал в грудь воздуха и произнёс:
– Я очень виноват перед тобой – за то, что сделал, за то, что потом сбежал. Как последний трус. Не хватило смелости даже сказать «спасибо»…
– Не нужно… Так…
– Нужно. И именно так. Я должен сказать. Ты меня спасла. После всего… А я… Мне стыдно. Прости, если это вообще возможно. – Алёша посмотрел куда-то в сторону. По его скулам заходили желваки, и Маша невольно вздрогнула, вспомнив Алёшино безумие. Но сейчас он был иным – сокрушённым, кающимся, истерзанным собственными мыслями. И похоже, ни на секунду не верил в то, что она подарит ему освобождение от тяжести взваленных на плечи грехов. Хотя отчаянно нуждался в нём. Как и она сама.
Маша переступила с ноги на ногу:
– Это ты меня прости. Я не хотела делать тебе больно. Тогда… В Залесской. Но сделала… и очень… Я…
– Ты актриса…
– Нет. Это не важно. Ты тоже прости меня, пожалуйста, – тихо, почти шёпотом сказала Маша. Помолчав, она добавила: – И не обижай больше.
Алёша понурил голову, скрывая за пшеничными вихрами гримасу досады и гнева на самого себя, и бросил:
– Жаль, не могу всё исправить.
– Попробуй.
Он вскинул на неё глаза:
– Как?!
– Поцелуй меня, – попросила Маша.
