– Думаю, тебе не надо объяснять, что «Годдесс» – это коллектив. У нас, конечно, есть условные солисты, но их легко заменить, а если в коллективе раздрай и конфликты – зритель не получит то, за что платит деньги, – за ощущение счастья и праздника.
– Что вы хотите этим сказать?
– Сегодня ко мне подошёл Юра Григорян и заявил, что не будет работать с тобой в одной труппе. Никаким макаром. Готов уволиться, перейти из основного состава и прочее… А без его юмористических вставок весь концерт развалится, сама понимаешь.
– Не понимаю, – упрямо ответила Маша.
– Либо ты наладишь отношения с Григоряном, либо после этих гастролей остаёшься в Москве. Так сказала Анна Валерьевна. – Жанна не шутила. – Поняла?
– Да.
Маша зашагала по коридору, чувствуя, что пол вот-вот уйдёт из-под ног. Навстречу шли незнакомые люди. Она обернулась. Жанна пальцами растянула уголки губ, напоминая об обязательной улыбке. Маша закрыла глаза, проклиная судьбу, Юру и условия договора. Внутри её всё дрожало, но, снова распахнув веки, Маша улыбалась. Почти натурально. Излучая счастье.
Остаток дня Маше казалось, что спиной, боковым зрением, всеми фибрами она чувствует пристально следящий, злой, выжидающий взгляд Юры.
«Не дождёшься!» – кипело в ней, и Маша хохотала с девчонками, кокетничала с ребятами из труппы, играя на публику на грани фола. Затаённый протест, как второе дыхание, придавал силы: на вечерних выступлениях Маша гнулась больше, прыгала выше и улыбалась так, будто только что выиграла миллион долларов. И наверное, поэтому зрители завалили её цветами как никогда и дольше других аплодировали Марии Александровой, отбивая ладони.
Только оставшись одна в номере поздно ночью, Маша стёрла вместе с макияжем фальшивую улыбку с лица. В окружении всевозможных букетов Маша сидела на пуфе у туалетного столика, не в силах пошевелиться. Её усталое, горящее от перенапряжения тело могло разлететься на части, если бы к нему кто-то сейчас прикоснулся. В дверь постучали. Мысленно взмолившись о том, чтобы это был не Юра, Маша открыла. Перед ней стояла Ника. Она протянула телефон и сказала:
– Тут тебе Катя звонит. На твой почему-то дозвониться не может…
– Я его потеряла, – промямлила Маша и взяла трубку. – Спасибо, потом занесу в твой номер. Ты же в двадцать первом?
Получив кивок в ответ, Маша захлопнула дверь и снова оказалась в душном, пропитанным запахом цветов номере. Стремясь вернуться к себе настоящей, нажаловаться, возмутиться, выругаться, Маша схватилась за трубку, как за соломинку, что вытащит её из болота.
– Маруся, привет! – Родной низкий голос Кати прозвучал, как спасение. – Что с твоим телефоном?
– Утонул. Катюш! Как же я рада тебя слышать! – выдохнула Маша.
– Ого! Ты даёшь! Ты не занята? Я прям дождаться не могла, когда концерт закончится, – взволнованно бормотала та. – Представь, сидела и на часы смотрела. Смотрела-смотрела, как дурочка…
– Что-то случилось? – обеспокоилась Маша.
– Марусь! Я… Я в больнице… Я беременна.
Маша ахнула:
– Ничего себе! А почему в больнице?
– На репетиции в обморок грохнулась, – продолжала Катя. – Меня на «Скорой» в больницу отвезли… Сама Анка со мной поехала, прикинь? А теперь вот, лежу одна в палате. Я ничего не ела, думала – толстею, а оказалось, бебику уже третий месяц.
– Ого! И что ты думаешь делать? Это Лёнин?
– Лёнин, – подтвердила Катя и, не скрывая радости, выпалила: – Маруся! Ура! Мы женимся! Сегодня вечером он сделал мне предложение!
– Класс.
– Ты не рада?
– Рада, рада, конечно. – Маша попыталась придать голосу более восторженный тон. – Очень рада, Катька! Я просто измотана. Устала ужасно…
– Ну, тогда отдыхай. Я тебе завтра ещё позвоню, хорошо? – Катя счастливо сопела в трубку, как бурундук. – У вас же ещё завтра концерт, и домой – в Москву? А потом отпуск?
– Ага.
– Ура-ура, – пропела Катя. – Жду тебя, как соловей лета, любимая! Пока!
– Целую.
Маша положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Собственное лицо без грима показалось ей маской, унылой резиновой маской. Маша подумала, что её грустная романтическая история всё же имеет счастливый конец – в том разветвлении, где Катя поселилась одна в пустующей квартире напротив Лёни. Может, всё ради этого и было? Её страдания и жертвы? И этот сбивающий с ног водоворот событий нужен был лишь для того, чтобы на свете появился новый человечек – Катин с Лёней малыш.
Жизнь продолжается, и просто надо идти дальше, не оглядываясь.
– Что, Сивка-Бурка? Осталось день простоять да ночь продержаться? – сказала Маша своему отражению и, подмигнув, привычно растянула губы в театральную улыбку: – Они – алле-гоп, а мы – вуаля! Излучаем счастье!
Утром, когда пожитки были собраны, пульт, заботливо завёрнутый в плед, и инструменты в кофрах заняли почётные места в фургоне, Алёше позвонил отец. Как обычно, сухо, для галочки, осведомился:
– Как дела?
– Нормально.
– Спина, ноги?
– Лучше.
– Домой собираешься?
– Пока нет. – Алёша помолчал, но всё же с неохотой сообщил: – Я в Москву еду. Сегодня.
– Зачем?
– На конкурс «V-персона». Буду петь.
