— Знаю. Очень хорошие отзывы. — Он пожал артистам руки. — Но туда, туда, в дебри тайги. Хотя бы для малого представления. Будете там артистами-первенцами, это почетно. — Буров потер подбородок. — На некоторых разведпрофилях нет даже возможности строить жилье: топи, не преодолимые никаким наземным транспортом. Живут в Крутогорске, пользуются услугами вертолетов, как такси: утром вылетают, а вечером возвращаются в город. Бывает и так. Другие неделями вахтуют на профилях. Отдых, разрядка необходимы. Но где возможно поселки строятся, растут. Театру не мешало бы побывать и на объектах и в поселках.
— Обязательно побываем, — сказала Ксюша.
— Вот за это спасибо. Успеха вам, товарищи, и до свидания.
— Что будем делать? — спросил раздосадованный Рогов, когда они вышли на улицу.
— Готовиться к поездке, — ответил Красновидов. — Энтузиазм Ксюши меня вдохновил.
— А что? — заволновалась Шинкарева. — Я что-нибудь не туда?
— Туда, туда, — успокоил ее Красновидов, — хотя с небольшим перехлестом.
Они прошлись по улице Политкаторжан, провожая Рогова до дома. Потеплело. Утром был грозовой ливень, теперь небо очистилось и светило солнце. От тайги шел и стлался по городу бодрящий свежий воздух, пропитанный ароматным настоем хвои.
— Вы зарядкой занимаетесь? — спросила Ксюша, когда они расстались с Роговым и направились в гостиницу.
— Редко, Ксюша, — признался Красновидов, — не до зарядки. Да и спина у меня иногда…
— Болит?
— Категорически возражает против зарядки.
— А я занимаюсь. Бегаю. Боюсь располнеть. — Ксюша вдохнула воздух полной грудью. — Здесь все так здорово. Природа, простая еда. Без движений нельзя. — Хитровато на него покосившись, намекнула: — И вообще нельзя без движения, от неподвижности еще и лень развивается.
— Да, вы правы, — сказал Красновидов. Уловив намек, спросил: — Какая роль лежит на сердце?
— У-у, на сердце лежит много всего. Влюблена в Лауренсию.
— А в советской пьесе не хотелось бы поиграть?
— С удовольствием, — Ксюша ухватилась за рукав Красновидова. — Какая?
Красновидов уклончиво ответил:
— Необычная.
— Вы? — спросила она.
— Что я?
— Будете ставить?
— Не уверен.
Он опустил голову, вспомнив Лежнева. «А ты сможешь?» Посмотрел на ее туфли: стоптались туфли, на сгибе пальцев лопнули по шву.
— Все равно, с удовольствием! — беспечно-непосредственно выпалила она, не обращая внимания, что он смотрит на ее изношенные туфли.
— А как же тогда целина? — припомнил ей Красновидов. — С пьесой вопрос решится не сегодня-завтра.
Ксюша не растерялась:
— А мы приступим к работе там, на целине. Это хорошо, Олег Борисович, честное слово. Нас проветрит степными ветрами, прожарит солнцем, надышимся полынь-травы, наберемся сил. Там разложим и пьесу и роли по полочкам, пофантазируем. Неужели обязательно стационар, столы, стулья?
Красновидов почти в растерянности подумал: «Черт возьми, как просто все на свете у этой женщины. Сколько в ней слепого незнания проблем».
— Идея ваша, Ксюша, крайне заманчива, — сказал он, — но есть обстоятельства…
— Нет никаких обстоятельств, кроме дела, — не отступала она. — Кто нужен будет для пьесы, того и возьмем. И концерт с этим составом построим, и репетировать сможем.
Они остановились у дверей гостиницы. Красновидов разглядывал, изучая, ее лицо. Спросил, не отрываясь от ее глаз:
— Вы домой? В смысле — в номер?
— Нет. Считайте, я вас проводила.
— Спасибо.
«Пожалуй, глаза и делают ее лицо привлекательным. Все время меняются в цвете. Сейчас они кажутся фиолетовыми. А вообще голубые. Нет, зеленые… Забыл. Впрочем, помнится — карие».
Ксюша спросила:
— А какая пьеса?
— Пьеса? — переспросил он. — Пока сказать не могу. Пока, потому что не решено еще до конца, а я суеверен.
— Вот не сказала бы. — Она поправила волосы, вскинула как-то по-балетному руки. — Ну я побежала худеть. А над предложением моим подумайте, правда. Всего вам хорошего.
