«…Товарищи артисты, уважаемые гости! Разрешите мне по поручению областного Управления культуры сообщить вам радостную весть, которую на днях передали нам из Министерства культуры по телеграфу:
УЧИТЫВАЯ ПРИБЫТИЕ ГРУППЫ ВЕДУЩИХ АРТИСТОВ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА В ГОРОД КРУТОГОРСК НА ПОСТОЯННОЕ МЕСТОЖИТЕЛЬСТВО И ПРИНИМАЯ ВО ВНИМАНИЕ ХОДАТАЙСТВО ОБЩЕСТВЕННЫХ И ПАРТИЙНЫХ ОРГАНОВ О СОЗДАНИИ В КРУТОГОРСКЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ТЕАТРА КОЛЛЕГИЯ МИНИСТЕРСТВА КУЛЬТУРЫ ПОСТАНОВИЛА:
ОТКРЫТЬ ТЕАТР В ГОРОДЕ КРУТОГОРСКЕ НА ПРАВАХ ФИЛИАЛА ГОСУДАРСТВЕННОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА
ХУДОЖЕСТВЕННЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ ТЕАТРА НАЗНАЧИТЬ НАРОДНОГО АРТИСТА РСФСР КРАСНОВИДОВА ОЛЕГА БОРИСОВИЧА
ДИРЕКТОРОМ ТЕАТРА ЗАСЛУЖЕННОГО АРТИСТА РСФСР РОГОВА ПЕТРА АНДРЕЕВИЧА
ОТКРЫТЬ ТЕАТРАЛЬНУЮ ШКОЛУ-СТУДИЮ И НАЗНАЧИТЬ ХУДОЖЕСТВЕННЫМ РУКОВОДИТЕЛЕМ НАРОДНОГО АРТИСТА РСФСР ПРОФЕССОРА ЛЕЖНЕВА ЕГОРА ЕГОРОВИЧА.
Разрешите, дорогие товарищи, поздравить вас, пожелать успехов и смелых творческих дерзаний. В добрый путь, товарищи!
Слово предоставляется Рогову…»
— Ну что же, вот видите ли, это уже аванс, крупный аванс, — Павел Савельевич Уфиркин снял очки, одышливо приподнялся с постели, сдвинул на стуле пузырек, стакан, порошки, положил на него текст стенограммы, медленно опустился на подушку. — Такое и прочитать приятно. Вы уж, Ангелина Потаповна, оставьте мне стенограммку-то на денек, я ее еще, досконально… до конца проштудирую, маленькими порциями… голова, знаете ли… Чуть ведь не плакал от обиды-то: приехал, а праздник и упустил.
— Павел Савельевич, миленький, вы только поправляйтесь. И лечитесь. Вам отлежаться, молодец вы наш, отлежаться надо. У нас у всех сейчас повышенное давление, у всех, — Ангелина Потаповна, казалось, от счастья переродилась. Заостренный носик ее вздернулся кверху, глаза смеялись. — Мне Олег сразу же велел бежать к вам: расскажи, говорит, как ты умеешь — с преувеличениями. А мне и преувеличивать нечего, все и так велико. Поддержи, говорит, мы любим его, нашего Уфиркина.
— Ну, спасибо, спасибо.
— Мы теперь все, все за одного. Как он говорил о вас в своем ответном слове! Самородок, артист, несущий традиции щепкинской правды. Потом уже, на междусобойчике, тост за вас.
— Спасибо. Я вот подкуюсь маненько, и мы еще угу-гу-гу!
— Вы дочитайте до конца стенограмму-то. Какую Олег сказал речь! Все рты поразевали. Миленький, Павел Савельевич, вы же знаете его, он до этих событий, бывало, слова никогда не вымолвит.
— Да уж помню. Замкнутым его величали.
— А теперь?! Как будто копилось в нем все это, собиралось. У него же такой опыт, сколько он видел в жизни. Я ведь, грешным делом… Только по секрету, слышите? Я думала, что у него с психикой что-то стало после больницы.
Уфиркин насупился:
— Какая там психика. В нашем театре, видите ли, не то что говорить, дышать нечем было. И кому нужен был его опыт? Никому. А насчет психики вы того, Ангелина Потаповна. Запрещаю, слышите? Глупость это.
— Да что вы, что-о вы, — Ангелина Потаповна осеклась. — Я только вам. Слышите? Не вздумайте… — И опять запнулась.
Уфиркина мучило высокое давление, он закрыл глаза, тихим голосом спросил:
— Петька-то Рогов огорчен, поди?
— Вы знаете, никто не ожидал. Ведь до последнего момента он был определен на студию, еще накануне сказал мне: я от своих пестунчиков ни на шаг. И вдруг…
— Я о другом: директорство ему как седло. Доставать, покупать. Материальная ответственность. Он не добытчик. И возраст все-таки.
— Что-о вы, миленький. Он как вьюн, как конь резвый.
— Ну уж и конь! — Уфиркин неожиданно рассмеялся.
— А потом, — Ангелина Потаповна вся пламенела. — Олег Борисович представляет его должность совсем по-иному. Для добытчика будет зам.
— Зам-то зам, — сказал Уфиркин, — а отвечает «дир».
— Скажу вам по секрету, вот чует мое сердце, что назначение и Рогова и Лежнева — это все Олегова идея. И все переиграли. Был однажды разговор, и он сказал, что не использовать до конца силы и талант Лежнева — преступление. Он считает его крупным авторитетом.
