— Ннет. — Ксюша задумалась, добавила: — Но, кажется, влюблюсь.
— В кого?
Светка оживилась от любопытства.
— Не скажу.
— В Ксенофонта?!
— Да!
Выпалила, чтобы отвязаться.
— Ты слышишь? — Навострила Светлана слух и подняла вверх палец. — Кто-то кричит.
— Это ветер.
— Нет, это наши кричат. Страшно-то как, господи. Слышишь? Вот опять кричат, зовут Маринку. А вдруг…
— Успокойся, Светка. Ты сиди спокойно, не фантазируй.
— Ксюшечка, милая, что же будет?
Ксюша не знала, что будет, но что концерт вечером сорвется, она уже не сомневалась.
Открылась дверь, и четверо на последнем пределе от усталости втащили в автобус Рябчикову. Ксюша оставила Семенову и помогла уложить Маринку на скамью, достала из аптечки вату, перекись водорода, йод, протерла Маринке руки, смазала, забинтовала. Потом встала на скамью, заткнула разбитое окно одеялом, прижалась к нему спиной. Эльга, тяжело дыша, шептала ей:
— Лежала ничком и плакала. Прямо наступили на нее… Чудом нашли, ни зги не видно.
— Артисты, за дело! — скомандовал Красновидов.
Герасимов, Агаев, Берзин и Святополк как могли освободили от песка колеса, расчистили колею. Красновидов полез в кабину заводить мотор.
— Ку-уда?! — Святополк схватил его за руку. — Сам! Бери ручку, крутани, остальное сам.
Мотор с трудом завелся, но колеса буксовали, автобус не трогался.
— Все толкать! — Красновидов постучал в окно. — Девушки!
Святополк просунул голову в дверцу кабины:
— Выходь, барышни, пихать будем, начальник зовет.
Эльга, Ксюша и Светлана вылезли помогать. Скучились, надавили. Святополк напряг мотор до стона: «Взя-али!» Машина как-то враз козлом скакнула, прыгнула через навал, пошла, пошла, люди на ходу повскакали, дверца захлопнулась. Красновидов, заставив себя улыбнуться, сказал:
— Спасибо, ребята, смелого буря боится.
И без сил опустился на скамью.
Поехали.
Автобус, казалось, плыл в беспросветно мутной жиже. Битый час Святополк мотал его, лелея надежду наткнуться хоть на какую-нибудь отметину.
Он снова пустился в треп, это его подогревало.
— Я ття… Мне бы хоть тютельку, хоть столбик надыбать, и ты у меня попляшешь, я тте дам хребта.
Теперь он старался не юлить, шел напрямик.
С артистами не заговаривал, чувствовал, что с Красновидовым отношения вдрызг разладились.
Был полдень. Аманкарагай казался теперь недосягаемым. Мотор чихал, хрипел, захлебывался, но, слава богу, тянул. Рябчикова пришла в себя, попросила воды, ей дали ромашковую микстуру, и она выпила. Молчали. Усталость, напряжение, сухая, вонючая духота тянули в забытье. Светлана грязным носовым платком вытирала Геннадию лицо, отрешенно-преданным взглядом смотрела на него.
— Ты меня бросил, а я чуть не умерла.
— Ладно, — сказал Геннадий, обнял ее, прижал к себе, — поспи.
Она уснула, от тряски голова ее поминутно сползала, и Геннадий автоматически укладывал ее на место. Ксюша сидела возле уснувшей Марины, посматривала на Красновидова, который обеими руками держался за поясницу.
Буря чуть-чуть отпустила. Серая пелена поднялась выше, сквозь нее начало промелькивать небо. Машина вдруг подскочила. Красновидов ударился головой о потолок, Светлана с Геннадием свалились со скамьи, взбив кучу пыли. Святополк не своим голосом орал:
— Нашел! Я наше-ол, братцы!
И затормозил. Люди привстали с мест. Шофер глядел в окно и галдел:
— Суслик, суслик… Нора! Понимаешь? Вишь, куча? Вишь?
К кому он обращался — непонятно.
— Суслик нагреб. Что, спрятался, суслик? Запылился? А мне тебя и надо было. Ну, теперь цыц, гадская. Мы теперь как по вешкам.
Его дремучая сутулая спина распрямилась, физиономия разулыбилась, и он принялся объяснять:
— Он, понимаешь, к зерну, к зерну теперь ближе, прожорлив, ему ваша посевная — подарочек. Центнер, не меньше, умри, скопить надо, а то зимовать ему с голодом в обнимку. Зерно чует суслик, понимаешь? А зерно — к дому, к дороге, тут он нору и роет. А как же? Таскать ближе, понимаешь? А теперь что? Суслик чует, а мы нет? Ха-ха! Мы теперь дыхом дыхнуть…
И, будто горя не было, пошел бахвалиться: и с дороги-то его не сбить, и степь-то он как свои пять пальцев, и какой он ухарь машины гонять по беспутью.
— Теперь мы в три аллюра с кандибобером.
Он выскочил из автобуса, поводил носом туда-сюда, поковырял сапогом заметенную нору, прикинул что-то в уме, влез в кабину, надавил на акселератор и поехал теперь совершенно уверенно. Через несколько минут перед ними разостлалось широкое поле пшеницы. Золото ее потемнело от пыльного слоя, грузом придавившего готовые уже к покосу спелые колосья; ветер вздыбил их то там, то тут, колосья, словно живые, ежом встопорщивались над полеглым жнивьем и, ослабевшие, вновь ложились на землю. Святополк, не сворачивая, радуясь своему безобманному прогнозу (спасибо, суслик), безжалостно, даже со злорадством, врезался машиной в пшеничную зрель и катил напропалую. Вскоре показалась и грунтовая дорога. Пыль толстым матрацем лежала на ней, было ясно, что буран прошел здесь тоже основательно, наоставлял следов и унесся в степь кромсать заблудившийся где-то катафалк.
