Обочь дороги показались низкие, приплюснутые к земле саманки, щербатые кизяковые ограды, обозначилась деревушка, и Святополк остановил машину.
— Вылезай, приехали, — объявил он и заглушил мотор.
Вид у деревни был жалок и убог. Из окошек высажены рамы, на дороге валялись ведра с выбитыми доньями (казахи крепили такие ведра на крышах вместо печных труб). Вперекид через жерди висели — и почему-то их не сдуло! — лохмотья конских шкур. Аул был безлюден, даже собак не видать, только где-то за саманкой не переставая мекала коза.
— Удавится, — уточнил Святополк, — веревкой затянулась.
И побежал за саманку. Коза перестала мекать, Святополк вернулся и снова уточнил:
— Так и есть, затянулась, еще чуть — и можно было шкуру сдирать. — Заорал: — Ого-го-го-о! Чего попритаились? — Ветер разнес его голос по деревушке. — Выла-азь, заварушка кончила-ась.
Теперь он вел себя по-хозяйски.
— В Карааят приехали. От Викторовки километров пятнадцать. Кольца дали. — И совестливо добавил: — Тут, между прочим, Аят недалеко. Речка — гниль, но умыться, пыль соскресть можно. — Он поискал, поискал глазами. — Где-то тут хауз должон быть, по-нашему — криница!
Схватил ведерце, громыхнул им об скат, вытряхнул песок, поковылял к кринице: развел ведерком пыль на воде, плюхнул его туда. Криница, почти досуха источенная, воду давала скупо, Святополк терпеливо ждал. С четверть ведра набежало, он вытянул ведерце, попил, по-хлюпал себя водой по лицу, остальное понес долить в радиатор.
Из-за оград перед саманками показались казахи: бабы, старики, бесштанные детишки, перепуганные прометнувшейся бурей, пялили удивленно глаза на катафалк, у которого вид был обезображенный, не понимали, как и откуда он взялся и каким чудом уцелел. Старики в бараньих шапках, усы концами во рту, лица — луковки, молча предлагали курево — жухлые ненарезанные листья. Святополка они приняли за главного и посовали ему табак в карман бесплатно.
— Что смухортились, старожилы? — разговаривал Святополк. — Начадило вам здесь, нафурычило?
Лицо его от воды просыхало, становилось зебристым и еще более грязным.
— Друзите ведра на крышу, топите очаги, рису хотим.
Старики не понимали ни звука, но улыбались, кивали головами.
— Не бельмекаете? Ваше счастье, рисом, видать, не богаты.
Он снова побежал с ведерком к кринице, орал оттуда:
— Эй, старожилы, Аят не пересох? Вода бар?
— Бар, бар, — оживились старожилы, — вода бар, якши вода.
— Эй, артисты!
Артисты, измученные, еле живые, вышли уже из автобуса размяться.
— Хотите, отвезу на речку?
Он вернулся с ведерком, стоял перед артистами оживший, забыл, что показал себя ничтожеством и трусом.
— Дайте мне ведро, — попросил Красновидов.
Святополк отдал ведро, Красновидов ополоснул его, пошел к источнику, набрал воды и принес ребятам:
— Пейте.
Ребята пили нежадно, лишь промочили глотки, вода была соленая, с гнилью и мутная от пыли.
— Сколько отсюда до Аманкарагая? — спросил Красновидов у местных.
Старик казах, стоявший поодаль, понял вопрос. Присняв шапку, он поглядел в сторону, словно бы прикидывая, где этот Аманкарагай, указал рукой:
— Так… клометр сорока чтырь бар.
— Врешь, дед, — встрял Святополк, — у тебя километры пешие, а дорога здесь огиб дает, через Албай. Все пятьдесят будет.
— Йок, — старик мотнул шапкой, — йок пятсят, Албай не надо. Албай прав, Аманкарагай прам.
Красновидов вывел среднее: сорок — пятьдесят километров, посмотрел на часы, было около двух. Он подошел к артистам, стоявшим поодаль.
— Друзья, недалеко отсюда река. Есть предложение помыться. Времени в обрез, но если сюрпризов не будет, к концерту мы можем приехать вовремя.
— Уста-али.
— Я понимаю. Но ради чего мы отдали столько сил? Чтобы зря прокатиться? Что думают женщины?
— Надо потерпеть, — сказала Ксюша, — а концерт дать, потом отдохнем, Маринку можно от концерта освободить.
Маринка услыхала, обиделась:
— Как это?! Все так все. — Она посмотрела на забинтованные руки. — Бинты сниму, выступлю, а потом опять забинтую, вот и все.
Поехали на речку. Казахи провожали их, добродушно подняв вверх руки, словно моля аллаха помочь им в пути.
Аят — воробью по колено. Пылевая буря забила русло, текла не вода, а жижа.
Догадались выкопать в прибрежном песке лунки, там оказалась чистая, прохладная вода. Сняли потные комбинезоны, вытрясли их, помылись. И стали походить на людей. Святополк драил автобус, оплескивая из ведерка, чесал язык:
— Что, ухайдакались? Э-э, брат, это вам не в цирке. Степь, она, стерва, с причудами. Кого невзлюбит, сразу к богу в рай. Ее никакими тракторами не укротишь, дикая она, вот что.
Он прогундосил какой-то блатной мотив, вытер о тряпку руки, ударил сапогом по скату.
— Жрать хочется. Поедим?
