— Поедим, — подхватил Красновидов, подходя к Святополку, тронул его за локоть, отвел в сторонку и так, чтоб никто не слышал, сказал ему: — Слушайте, Святополк, у меня нет никакого желания вас перевоспитывать, но на время поездки хочу предупредить: прекратите мат, держите себя в рамках, обращайтесь с актерами вежливо, если не хотите, чтобы в конце маршрута у вас были неприятности. Вы освобождены из-под надзора условно. Не заставляйте меня вам об этом напоминать. Я человек жесткий и слов на ветер не бросаю. Это понятно?
— По-ня-атно, — процедил тот.
Подумал: «Подрезать его, что ли, сексота?» Вслух сказал:
— А ты меня научишь вежливости этой, начальник?
— Захотите — научу, не захотите — заставлю.
Святополк прищурил глаз.
— Что ж, по рукам — и мир.
Протянул Красновидову огромную пятерню.
— Идет?
— Идет.
Но руки не подал.
Пошел к ребятам. И Святополк двинулся за ним. Развернули свертки, ели хлеб пополам с пылью, остатки вчерашней, взятой в клубном буфете, колбасы. Угостили Святополка, и он начал изгиляться перед уставшими ребятами:
— А Олег ваш Борисович — молоток, ребята, факт. С таким не пропадешь, уважаю таких. И вы… молотки. Ей-богу, мне бы на годок к вам в компанию, я бы антагонистом перестал быть. Антагонист знаете что такое? Это в переводе на здешний язык — ссыльный.
Красновидов напоминающе сказал:
— Святопо-олк!
Тот осекся:
— Завязал, начальник.
Кинул в рот крошки от бутерброда, нахмурился.
В Аманкарагай приехали засветло. Перед клубом толпился народ. Курили, катались на велосипедах; ребятишки, завидев автобус, побежали по деревне: «Артисты приехали, ставить будут!»
Группу артистов пришел встречать парторг совхоза. Представился, пожал всем руки.
— Волновались.
Он говорил приподнято-празднично, в его поведении замечалась та особенная возбужденность, которая овладевает людьми, впервые увидевшими живых артистов не на сцене, а наяву.
— Звонили уже из области, тоже волновались: где бригада. Буря — неприятное дело. С дальних станов поприезжали, жалуются — трактора занесло, десятки гектаров полёглого хлеба. Потери будут, ну и… гм, гм — оргвыводы. У нас тут тоже понаворочало, краем, правда, задело. Устраивайтесь, товарищи, ждем с нетерпением. Народ у нас с Большой земли: херсонцы, одесситы, харьковчане. Деревенские, конечно. Не знаю, как уместятся, зал на сто пятьдесят, а втиснется человек пятьсот, если не поболе: из других совхозов тоже понаехало.
Он распахнул с гремучей щеколдой дверь. Отстраняя нетерпеливых, столпившихся у дверей, пропустил артистов в нутро клуба и закрыл дверь на щеколду.
В клубе темно, витают амбарные запахи, потолок — рукой достать, сарай сараем. Сцена малюсенькая, метров двадцать пять квадратных, по рампе керосиновые лампы, и еще две подвешены над головой, занавес — легкая дерюжка, на которой во множестве намалеваны небесные звезды.
Парторг засветил лампу, запахло керосиновым перегаром, но светлее от этого вроде бы не стало.
— Располагайтесь, товарищи, а команду начинать как дадите, так и начнем. После концерта попросим вас посидеть с передовиками-новоселами, ну и перекусить.
Приткнувшись кто где, чуть не друг у друга на коленях, артисты стали готовиться, переодевались, причесывались. Красновидов, держа в одной руке карманное зеркальце, гримировался. Герасим Герасимов оделся на Швандю, наклеивал усы, белокурый локон к виску, шутил:
— Где-то потерял юмор, не находили?
Народ гудел за занавеской, набилось — не вздохнуть. Стоячих мест оказалось в пять раз больше, чем сидячих; женщины с грудными детьми, девушки и подростки, местные старики и пожилые бабки; воздух уплотнялся от смеси запахов пота, мазута, табака и детских пеленок; густел шум, слышалась перебранка:
— Имейте совесть!
— Ты сидишь — и сиди.
— Товарищи, дышать нечем, задавили. Не вздохну.
— Вздохнешь, сё одно задавят, стой и не гунявь.
Парторг с трудом пробрался на сцену, спросил:
— Начинаем?
— Да.
Олег Борисович в сером костюме, в белой рубашке с черным галстуком, причесанный и свежий, появился перед парторгом:
— Пожалуйста, начинайте.
— Сейчас, немножко успокою их.
Парторг вышел за занавеску.
— Товарищи!
В зале шум не умолкал. Парторг гаркнул еще раз:
— Товарищи!
Чуть стихло.
— К нам приехали артисты, примем их по-целинному. Уважайте, а поэтому не курите, не разговаривайте, не аплодируйте и не хохочите, как эти… Здесь, спереди, не зацепите лампы на сцене, стекол больше нет, осторожней.
Вдруг кто-то из зала:
— Митрич! Опросик можно?
— Пожалуйста.
— А если я, например, захочу выразить восторг, как быть?
Парторг просовывает голову за занавеску: как быть? Ему отвечают: «Пусть выражает».
— Выражайте, товарищи артисты не возражают.
Трудно сделать тот первый вздох, или, вернее, первый выдох, с которым улетучивается груз личных дел, забот, переживаний, еще трудней вызвать в себе волевой сигнал-приказ: «зазернись», войди в образ!
Занавес раскрылся. Зал, гудевший воскресным базаром, смолк, замер.
