Не понимал и понять не пытался. Надоело все просчитывать, вглядываться в каждую деталь, угадывать мотивы. Хотелось просто выйти из квартиры с небольшой сумкой на плече, доехать до аэропорта и взять последний билет на какой-нибудь случайный рейс… И пусть все решится уже как-нибудь само. Это мальчишеское настроение все нарастало в нем последние месяцы, и отправить его в игнор не получалось.
Квартира «мумии» тайну смерти выдавать не хотела. Порыться в интеллектуальной начинке из прошлого? Артем Михайлович подошел к стоявшему у стены столу, включил компьютер, который, недовольно урча, начал разгонять внутри своих микросхем электрические импульсы. Пока грелись механические мозги, он пододвинул стул, застелил его кремовым полотенцем, сел и открыл ящик стола: толстый ежедневник, коробочка с ручками и карандашами, какие-то лекарства, колода карт, милая меховая игрушка. Он достал ежедневник, перелистнул несколько страниц, отвлекся на оживший светом монитор и увидел прямо перед собой на стене кривую строчку, проступавшую на обоях. Приблизил лицо и разобрал слова:
«Если он уйдет, значит, пришло и мое время…»
Артем Михайлович зачем-то потер пальцем запылившиеся буквы, как будто на тактильном уровне собирался проникнуть в содержание написанного. Кто должен был уйти? И почему так трагично? Может быть, это самоубийство?
Несколько приятелей по работе отговаривали Артема Михайловича от пенсионного рапорта. «Артем, ты сам себя закопаешь! Ты или сопьешься в одиночестве, или сойдешь с ума от скуки!»
«Я никогда не скучаю», – усмехался Артем Михайлович и переводил тему разговора.
Ему очень хотелось побыть наедине с собой. Не у зеркала, когда чистил зубы или брил лицо, не в кабинете между допросами, не на диване перед телевизором. Все это было не то. Ему нужно было одиночество, которое бы расчистило сознание, позволило зародиться новым мыслям. Они, свежие и неподдельные, должны были сами прийти в эту осознанную пустоту и переродить все его существо, открыть другие двери.
Артем Михайлович встал, отодвинул стол к окну и перешагнул через компьютерные провода. Теперь буквы оказались совсем близко. Полоса обоев, на краю которой были написаны слова, отошла от стены. Артем Михайлович отогнул жесткий сухой край, аккуратно надорвал его, чтобы не повредить надпись, и обнаружил под ним еще один слой обоев. И на нем тоже виднелись буквы…
Следователь достал маленький ножик, вытащил лезвие. Соблазн посмотреть, есть ли что-нибудь и под вторым слоем, пересилил любопытство сразу расшифровать вторую строчку. Он аккуратно вырезал первый лист и взялся за второй: подцепив лезвием настенную кожу, он стал выкраивать ее, как ценный холст из рамы, и улыбнулся, когда на зеленоватой в вертикальную полоску поверхности проступили блеклые буквы. Это была уже не случайность, а целая летопись на временных срезах старых обоев.
Артем Михайлович скинул форменный пиджак, бросил его на спинку стула и даже не заметил, как тот, словно вялый пьяница, медленно сполз на давно не мытый пол.
Всего четыре текста. Самый ранний оставлен карандашом на газетном листе: заботливые хозяева пытались хоть немного выровнять шершавые стены. Артем Михайлович попробовал оторвать и газету, но та, прямо под пальцами, рвалась на мелкие пожелтевшие лоскуты.
Тогда следователь в хронологическом порядке разложил на столе обойные послания – от самых ранних в зеленую полоску до последних грязно-розовых – и вгляделся в газету из прошлой эпохи.
«Он появился совершенно неожиданно. Мне девять лет».
Кто мог неожиданно появиться у девятилетнего ребенка? Брат, отчим? Это наверняка не имело никакого отношения к смерти.
На первом из обойных лоскутков был след от шариковой ручки:
«Как странно… Я уже давно не один. И что мне с этим делать?»
Между надписями на газете и на первых обоях прошли годы. Это было заметно и по изменившемуся почерку повзрослевшего человека. Но неужели девятилетнему ребенку понадобилось столько времени, чтобы осознать появление новых людей в его жизни? Ерунда какая-то. Тогда кто появился в этом еще не созревшем сознании и кого оно не смогло позабыть?
Артем Михайлович поднес к глазам следующий кусок старой бумаги. Чтобы разобрать почерк, пришлось читать по словам, которые через некоторое время все-таки сложились в понятную фразу:
«Он не только друг. Он вечный провокатор».
Конечно, никакие смыслы к Артему Михайловичу могли и не прийти. И тогда его призрачное одиночество, ради которого он резал привычную жизнь, останется совершенно пустым и бессмысленным, как дырявое ведро. Он это понимал. Но и оставаться в многоугольнике похожих, надоевших событий уже не мог. Каждый день он терял себя самого. По чуть-чуть, но безвозвратно.
Он разгладил последний, грязно-розовый кусок жесткой бумаги:
«Если он уйдет, значит, пришло и мое время».
– Если уйдет, – повторил вслух Артем Михайлович, – если уйдет…
Следователь выключил компьютер, поднял упавший на пол пиджак.