У Колосова не было ни фабрик, ни обширных земель, а потому не было повода и ему сокрушаться о потере «пятидесяти рабочих единиц»; но тем не менее и он не желал отстать от собеседника и, видимо, попадал в его тон; он тоже хотел бы «большей независимости земских функций», он тоже жалел о потере «пятидесяти граждан», хотя надеялся, что «колонизация зато выиграет»; он тоже поощрял «устройство в Грязнополье водопровода и газа» (хотя воды он и не пьет, но зато, — вспомнил Колосов, — можно безопасно возвращаться по ночам из клуба); он шепотом передал Николаю Николаевичу о недавнем событии в одном земском собрании и даже заявил сожаление, что в «числе гласных мало представителей крестьянского сословия».
— Об этом, так по крайней мере мне кажется, жалеть нечего, Александр Андреевич. Хотя наш русский мужик не глуп, особливо в таком деле, где может вас надуть, но тем не менее, согласитесь, задача цивилизации для него то же, что китайская грамота.
Конечно, Колосов согласился, хотя не без некоторого приличного колебания и заявления о «задатках в русском народе».
Впрочем, и Николай Николаевич признавал «задатки», хвалил сметливость, и терпение русского человека и объяснил, что он, Николай Николаевич, «честный его друг, но не слепой народник и смотрит беспристрастными глазами».
— Стали шибко пьянствовать последнее время! — говорил Николай Николаевич. — Ну, и честность хромает. Я, например, своим рабочим плачу хорошо и аккуратно; отработал неделю — и получи сполна деньги, если штрафов нет, а он все же норовит что-нибудь у вас стянуть… Нет у них этой немецкой выдержки, этого западнического уважения к чужой собственности… Индивидуализма нет! И долго всего этого ждать, если не возьмемся мы сами за ум!
Немало еще говорили наши знакомые и говорили оба более или менее в либеральном духе. Колосов окончательно убедился, что Стрекалов не прочь от председательства и что, пожалуй, «заговорит, шельма, грязнопольцев, падких до речей», а Стрекалов и в самом деле, ввиду возможности выбора Вяткина, не отказался бы от случая приложить к делу «мягкие, но более действительные способы» к успокоению умов. А кроме того, приятно быть во главе либерального учреждения и, по выражению Стрекалова, «дело делать», ну и три тысячи — вещь не лишняя.
Скоро Колосов распростился и ехал к князю Вяткину.
Он чувствовал, что к трем тысячам (а сколько могло быть за этими тремя тысячами других тысяч, — еще опыт не показал) ползет еще рука, и он решил во что бы то ни стало не допускать этой руки. «Хотя бы пришлось для этого коммунистом сделаться, которых столь боится мой почтенный друг! — думал, посмеиваясь, Александр Андреевич. — Видно, богатство развивает боязнь призраков. Чего боится? Точно у нас полиции нет!» — громко хохотал в своей коляске Александр Андреевич.
Такие мысли занимали почтенного предводителя, пока он катил по грязнопольским улицам и пока ему мерещилось много цепких рук, тянувшихся к тому же, к чему и он тянулся. «Предводительство и председательство дадут мне гонорар приличный! А мне он нужен во что бы то ни стало!»
— Каков? — говорила в тот же день Настасья Дмитриевна. — Нынче и Колосов либералом стал!
— Такие люди, как он, Настенька, чем угодно могут быть; где выгодней, там и они. Колосов умен, а с умными, хоть и фальшивыми, людьми лучше иметь дело, чем с честными, но крепкоголовыми Вяткиными.
— И ты думаешь, Вяткина выберут?
— Бог их знает. Колосов имеет влияние и вряд ли допустит!
— Чтоб попасть самому?
— Ну, и это вряд ли! Репутация его пошатнулась, он кругом в долгах, поговаривают о растрате каких-то сумм…
— А ум, влияние?
— Пожалуй, и это не вывезет…
— А мы, Nicolas, как? Двигаемся ли? Ведь скоро собрание.
— Мы, мой друг, находимся пока в неопределенном положении; впрочем, шансы на успех есть. Купцы подадут голоса за меня, некоторым из них, менее сговорчивым, обещал вино отпускать дешевле… Нельзя! — улыбнулся Николай Николаевич, — что твоя Англия: мирволь избирателям! Евграфу Ивановичу дал полтораста рублей взаймы, редактору «Чижика» триста на издание брошюры о моей фабрике, кстати и о больнице скажет, Тиханов вчера взял сто рублей; отказать невозможно, хоть и жаль давать этим бездонным бочкам на шампанское…
— Свое-то этот Тиханов на танцовщиц спустил, а теперь побирается! — заметила презрительно Настасья Дмитриевна. — Отдачи ждать, конечно, нечего!
— Понятно, кто же от Тиханова может ждать возврата денег! Голосит, болтун, везде бывает, говорит неглупо и тоже избиратель! — смеялся Стрекалов. — Вот с духовенством, Настенька, трудно сладить, ничего в толк не берут, хоть ты им кол на голове теши. Упираются, да и баста! Мы, говорят, по-божески, как бог велит. Нам, мол, все равно, как прочее общество. Столкуй с ними, с этими гражданами-избирателями!
— А хорошо было бы, если бы тебя выбрали. Ты ведь такой разумный да честный, Николай! — проговорила Настасья Дмитриевна и нежно поглядела на мужа. — Тогда бы и концессию скорее получил.
— И все тебе обязан, мой друг. Кто подал мысль? Ты — мой первый министр!
