— Я просил вас пожаловать ко мне, Глеб Петрович, чтобы от души поблагодарить вас за вашу работу. Работа мастерская, наглядность цифр осязательная. Но благодарность благодарностью, а дело делом — не так ли? — и потому я бы просил вас сказать: во что вы цените ваш труд?
Черемисов поглядел на Николая Николаевича и замялся. Стрекалов заметил его нерешительность.
— Вы, Глеб Петрович, не цените вашего труда низко: это труд замечательный по своей точности.
— Я решительно не знаю, какую цену назначить.
— Откровенно говоря, меньше пятисот рублей никто не возьмет за такую работу. В прошлом году за проверку годового отчета с меня взяли триста и, вдобавок, проверка была очень легкомысленная.
— Я согласен, — заметил Глеб.
— И отлично. Ведь ваша работа заставила меня серьезно взглянуть на моего немца и понять, насколько он меня обкрадывает. Ваш труд сбережет мне не одну тысячу впоследствии.
— Не ваши тысячи тут главное, — перебил Глеб, чувствуя прилив злости, — их у вас и без того много, а быть может, мой труд заставит вас обратить внимание на то бессовестное обирание рабочих, которое существовало до сих пор. Вы, конечно, заметили из этих цифр, во-первых, произвольность штрафов, во-вторых — утайку заработной платы. Вероятно, и вас поразила громадная сумма штрафов в тридцать тысяч, насчитанная в три года. И вы после этого удивляетесь, почему рабочий ленив, почему пьянствует?! И без того он почти нищий, да, кроме того, всякий негодяй, вроде вашего управляющего, утаивает даже ту небольшую плату, которую вы приказываете платить. Это выходит уж не обирание, а грабеж…
Черемисов незаметно увлекся и говорил горячо. Стрекалов с любопытством прислушивался к этому новому для него тону, пристально взглядывал на лицо Глеба и только в первый раз, кажется, заметил, какой недобрый огонек светился в его быстрых, острых глазах. Черемисов заметил пристальный взгляд и сразу оборвал речь.
— Продолжайте, Глеб Петрович: вы так хорошо говорите, и я так рад, что мне в первый раз удалось слышать, как вы горячо умеете защищать, — проговорил Николай Николаевич.
— К чему говорить! — сухо оборвал Глеб, — вы и сами видите, что не в ваших интересах, чтобы рабочего обкрадывали.
— Конечно… разумеется… я приму все меры и очень благодарю вас, что вы так защищаете мои интересы.
Глеб чувствовал, что Стрекалов почти что смеется, и он кусал со злости губы и молча пощипывал свою бородку.
«Прорвало наконец: долго молчал и таки не выдержал!» — подумал Стрекалов и почти что с ненавистью взглянул на Черемисова.
— Я непременно сменю управляющего, новый уже есть у меня на примете. Кстати, Глеб Петрович, я все собирался просить вас, но все забывал: надо прекратить чтения.
Глеб хотя и был приготовлен к этому, но при этих словах побледнел.
— Зачем? — вдруг вскинул он на Стрекалова глаза.
— Вот видите ли, — начал Стрекалов, — я, конечно, ничего не имею против них… я ведь не ретроград, вроде Вяткина, но мне стороной передали, что на них косо смотрят.
— Но ведь они разрешены?
— Конечно.
— Значит, чего же бояться?
— Конечно, бояться нечего, но только…
— Вы этого не хотите? — подергивая губы, прошипел Черемисов.
— Да, я этого не хочу, — сухо ответил Стрекалов. Глеб встал и, резко кивнув головой, вышел из кабинета.
— О, я болван, болван! — проговорил он, присаживаясь к окну. — Мудрый змий, сам попавший в глупые бараны!! Прав Крутовской был, тысячу раз прав! — Он засмеялся едким, нервным смехом и горько поник головой.
— Ты, Ольга, о чем это так горячо беседовала вчера с Черемисовым? — спросил на другой день Стрекалов у Ольги.
Ольга вспыхнула.
— Отчего это вы так меня допрашиваете?
— Я, мое дитя, не допрашиваю, а только спрашиваю.
— Мы ни о чем не говорили: я рассказывала ему то, что прочитала.
— А ты что читала?
Ольга вспыхнула еще более, и брови ее сдвинулись. Отец заметил ее суровый взгляд и прибавил:
— Я, Ольга, мой друг, спрашиваю тебя как друг… Ты разве меня перестала считать другом?
И Стрекалов ласково обнял дочь.
— Я читала, папа, Шлоссера.
— А книгу кто дал?
— Черемисов, — чуть слышно проговорила девушка.
— Ты, Оля, не особенно ему доверяй; он…
— Что — он? — быстро спросила Ольга.
— Он, Ольга, из тех людей, которым доверять на следует; он слишком увлекается, а увлечение не всегда приводит к хорошему концу. Ты с ним реже говори.
Ольга почему-то вспомнила Речинского: и тот говорил против увлечения, и тот смеялся над увлекающимися людьми, — отчего ж ей хочется не смеяться, а плакать?
Она тихо освободилась из объятий отца и медленной походкой вышла из комнаты. Отец долгим, пристальным взглядом посмотрел на дочь и как-то грустно покачал головой.
