— Я буду вашему превосходительству, конечно, весьма благодарен, хотя снова позволю заметить себе, что боюсь, как бы снисходительность вашего превосходительства не была сочтена им в данном случае за молчаливое согласие.
Генерал сделал нетерпеливое движение.
— Я только потому позволил себе выразить такое предположение, что имею сведения, что не один Крутовской из числа таких людей, которые могут подумать именно таким образом. Есть и другие: например, приятель его, господин Черемисов, учитель в доме у Николая Николаевича Стрекалова. Николай Николаевич, с разрешения вашего превосходительства, устроил у себя на заводе чтения, и господин Черемисов, пользуясь этим разрешением, читает простому народу о таких вещах, которые вряд ли соответствуют разрешению вашего превосходительства.
Генерал не мог мысленно не обозвать Колосова самым неблагозвучным эпитетом.
— Мне это все известно, — проговорил он. — Вы, вероятно, имеете неверные сведения, а тому, что знаю я, я не придаю особенного значения. Все это очень обыкновенные вещи.
— Конечно, ваше превосходительство, все зависит от степени достоверности, и я не смею противоречить, но что касается до статьи господина Крутовского, то надеюсь, что это факт, не подлежащий сомнению?
— Я призову его и поговорю с ним.
— Я уже докладывал вашему превосходительству…
— Так чего же вы наконец хотите от меня? — несколько возвысил голос начинавший сердиться генерал.
— Я ничего не хочу. Я только прошу вашей защиты.
— Я вам сказал, что я сделаю.
— В таком случае, — сказал, поднимаясь, Александр Андреевич, — мне остается только еще раз благодарить ваше превосходительство.
Генерал сухо раскланялся.
В тот же вечер Колосов писал в Петербург к князю Вяткину. Письмо было длинное и убедительное.
— Посмотрим, — сказал Колосов, пробегая оконченное письмо, — каково сочинять пасквили и каково за них гладят по головке. То-то светлейший обрадуется! Какой великолепный материал для его нового мемория, который он печатать не станет, а велит переписать и…
Александр Андреевич громко расхохотался, окончив чтение своего письма, и, пряча его в стол, проговорил:
— Если б не дураки, тяжело бы нашему брату на свете жить!
Он позвал Гришу, разделся и, лежа в постели, слушал Гришины рассказы о его любовных похождениях, пока тихо не задремал.
— Надо отдать ему справедливость — мастер он работать! Работа превосходная! — говорил Николай Николаевич, просматривая у себя в кабинете проверку книг по заводу во все время управления Карла Карловича, составленную Черемисовым. — Немца необходимо немедленно вон выгнать и взять другого!
Стрекалов подумал, что Черемисов был бы отличный управляющий, но немедленно же расстался с своей мыслью. В последнее время он стал не доверять Черемисову и зорко следил за ним; хотя ничего особенного Николай Николаевич и не замечал, но тем не менее чувствовал, что Настасья Дмитриевна, пожалуй, права, и что «не друг он им»; страх за сына не оставлял его, и он стал замечать, что отношения к нему Феди стали не те: недоставало прежней задушевности, мягкости, откровенности. Сердце отца это очень хорошо чувствовало. И чтения стали в последнее время что-то очень не нравиться Николаю Николаевичу, тем более что и в городе о них заговорили, и заговорили нехорошо.
— Жаль, очень жаль, парень дельный, но, кажется, ненадежный! Как кажется, убеждений самых крайних, а это для управляющего не совсем удобно! — промолвил Николай Николаевич. Он поднялся с кресла и подошел к окну. В саду гуляли Ольга с Черемисовым. Она, по-видимому, о чем-то горячо рассказывала. Глеб молча слушал.
Стрекалов взглянул и невольно припомнил недавнее замечание Речинского о том, что Глеб был слишком горячим адвокатом дочери. Он внимательно продолжал смотреть в окно. «А что, если?.. — внезапно, как молния, пробежала мысль. — Нет, этого быть не может: Ольга с ума не сошла, и наконец он сам не сумасшедший. А разве долго увлечься и?..» Сердце Николая Николаевича сжалось при одной мысли об этом. «Какой вздор мне мерещится! — шепнул он через минуту, — Ольга ведь не из тех несчастных, которые бегают от родителей». Он отошел от окна и подавил пуговку.
— Попросите ко мне господина Черемисова; он, кажется, в саду, — сказал он лакею.
Через несколько минут Черемисов был в кабинете.
— Извините, пожалуйста, Глеб Петрович; я, кажется, помешал вам? Вы о чем-то горячо спорили с дочерью.
Чуть заметная усмешка скользнула по губам молодого человека.
— Вы нисколько не помешали, Николай Николаевич, никакого спора не было: Ольга Николаевна рассказывала содержание только что прочитанной книги.
Стрекалов смотрел на Глеба во все глаза и чутко слушал, желая уловить если не в лице, то в голосе какое-либо смущение, но как он ни смотрел и как ни слушал — не уловил ровно ничего.
«Или он замечательный мерзавец, или мне мерещатся страхи!» — подумал отец, не отводя взгляда с совершенно спокойного лица Черемисова.
