Без лица полностью

Они с Джонатаном хрустят по обледеневшей тропинке вдоль реки. Гертлер подробно рассказывает, как именно ему на все это плевать. Джонатан говорит, что ему очень жаль. Гертлер описывает, как оно все будет после революции, когда любой рабочий получит доступ к образованию, а люди будут должным образом обеспечены со стороны заботливого государства. Они вытряхивают сигареты из пачки и останавливаются, ссутулив плечи и глубоко спрятав свободные руки в карманы, их дыхание смешивается с сигаретным дымом в пушистые белые завитки. Зима изумляет Джонатана. Посеребренные поверхности листьев и белоснежное одеяло, укрывшее поля плоского Норфолка, мешают ему сосредоточиться на утопии Гертлера. В записной книжке, покоящейся в его кармане, появились записи: рождественские песенки и катание на коньках.

— У меня есть машина, — ни к селу ни к городу заявляет Гертлер. — Она припаркована у подсобок.

— Ты шутишь.

— Я серьезно. Она принадлежит моему отцу. Сомневаюсь, что он вообще заметил, что ее нет на месте.

— А что ты собираешься с ней делать?

— Как насчет Лондона?

И, впихнув себя в кашне и шляпы, они трогаются в путь. Руки Гертлера в шерстяных перчатках скользят по рулю. Автомобиль — довоенный «вулсли», просторный и импозантный. Гертлер заплатил служащему гинею за то, чтобы поставить машину в гараж, и теперь тот стоит с непроницаемым лицом, сложив руки на груди, и смотрит, как они отъезжают. Свет фар чертит два колеблющихся диска на обледенелой поверхности дороги. Все остальное — тьма. Поездка полна событий. Один раз они соскальзывают с дороги и тихо заворачивают за угол, чтобы уткнуться в стог. Где-то неподалеку от Колчестера начинает идти снег. К тому времени, как вокруг них начинается Лондон, они уже замерзли, устали и молча проезжают мимо низких кирпичных домов. Только когда силуэты зданий становятся выше, а фонари — ярче, они встряхиваются и спрашивают друг друга, каковы их дальнейшие планы.

Кофе и сэндвичи у стойки где-то в Айлингтоне.

Затем…

САМ

ВЕСТ-

ЭНД!

Где не имеет значения, сколько сейчас времени, и они припарковывают машину возле паба под названием «Карета и кони», ныряют в него, сразу к бару, неся над головой две пинты, такое переполненное место, извините, извините, извините, прижаты к столбу, могу ли я заинтересовать вас, джентльмены, нет, спасибо, оденься, снова на улице, люди в дверных проемах, музыка доносится из подвалов, перетасовываясь, синкопируя, девочки улыбаются и говорят, почему бы вам не зайти, мы снимаем вместе квартиру на Шепердс-Маркет, но сначала нужно пойти куда-нибудь выпить коктейль, сначала в «Египетскую комнату», вы же можете подождать, разве нет, это очень современная, очень американская вещь, о, так что вы хотели знать об американской вещи, а потом они каким-то образом опять на улице, возле заведения без вывески, только на звонке написано «У Мамаши Тэйлор», девочки исчезли, а с ними бумажник Пола, шляпа и все остальное тоже, и люди сочатся с обледенелых улиц, как кровь из раны.

Гертлер кричит «Черт вас всех подери! Всех, всех, всех!» в окна на Сент-Джеймс, их неминуемо арестуют, если только Джонатану, который пил не так энергично, не удастся уговорить его вернуться в школу к завтраку — то есть отправляться надо уже сейчас. Поехали же, Пол. Джонатан чувствует, что каждая минута задержки аккумулирует дурную энергию; позже он оглянется на этот момент как на отправную точку, начиная с которой дела его друга покатились по наклонной. Они дрейфуют обратно в Сохо. Гертлер пинает урну для мусора, которая с грохотом катится до конца Бик-стрит. Затем Джонатан сует ему в руку ключи и приказывает вести машину. Что тот и делает.

Обратный путь в Норфолк намного, намного хуже. Гертлер настолько пьян, что его голова постоянно клонится к рулю. Каждые несколько минут назревает кризис: тележка молочника, поворачивающий кэб — они еле избегают аварии. Джонатан удивлен, что они вообще выбрались из города.

— Они все меня ненавидят, — говорит Гертлер в Эссексе, и тут они наконец врезаются в дерево. Джонатан думает, что потерял сознание на несколько секунд или минуту, но, когда он открывает глаза, Гертлер все еще говорит, как если бы ничего не случилось. — Все они… Почему они это делают, как ты думаешь? — спрашивает он.

Лобовое стекло разбито вдребезги, у Гертлера рассечен лоб, и струйка крови бежит через левый глаз. Передний бампер «вулсли» помят, но мотор каким-то чудом работает, и сами они более или менее целы. Спустя несколько минут, если не обращать внимания на ветер, задувающий через пустую раму, и засохшую кровь на лице Гертлера, можно считать, что все это им приснилось.