В отдалении он слышит крик, грохот перевернутой кровати. Голос его сына, голос Анджали, энергично бранящих друг друга. Он поворачивает голову, пытаясь разобрать, что они говорят. Но звук доносится с другой стороны мира. В луковой ванне пандит Амар Натх Раздан ведет свое последнее дело.
Гита, рыдая, бежит по лестнице, ведущей во двор, а ее мать (олицетворяющая фатум, судьбу, справедливость, карму и все прочее) лупит Прана по спине тростью. Тот сгибается пополам, а она умело целится своим орудием в колени и локтевые суставы, и каждый меткий удар приносит Прану неожиданную и мучительную боль.
Победа Анджали стремительна и абсолютна. Стесненный пижамными штанами, которые перекрутились вокруг его лодыжек, Пран не способен сопротивляться. Он пытается заползти под спасительную раму чарпаи. Анджали осыпает его отборными проклятиями, ловит его ухо пальцами, за годы шелушения гороха и рубки окры[27] превратившимися в тиски, и тащит Прана к отцу.
Она стучится в дверь. С той стороны доносится неясный хлюпающий звук.
— Господин? Господин, вы там? Как вы?
Ответа нет. Она нетерпеливо дергает за щеколду, дверь распахивается. На Анджали обрушивается луковое зловоние такой силы, что из глаз ее ручьем бегут слезы. Идет тридцатый час луковой ванны. Теперь ясно: пандит Раздан определенно, решительно болен. Он потеет и дрожит, как во время припадка. Над белой простыней торчит его голова, похожая на голову недоношенного младенца, — с воспаленно-красными глазами, покрасневшей и неприятно сморщенной кожей. Пандит выглядит так, будто его замариновали. Что в каком-то смысле похоже на правду.
— Я умираю, — тихо говорит он.
— Может быть, оно и так! — бесчувственно констатирует Анджали, натягивая паллу[28] своего сари на лицо. — И я думаю, что знаю причину.
Здесь выражение лица пандита Раздана становится заинтересованным, и он кивает, показывая, что она может продолжать. Исполненная значимости момента, Анджали поднимает руку к небесам.
— Этот дом, — произносит она нараспев, — во власти проклятия.
Хозяина дома сотрясает жестокий приступ кашля.
Какое-то время служанка молчит. Как сказать больному человеку, что его единственный сын, сын, которого он холил и лелеял пятнадцать долгих лет, по сути дела — просто ублюдок бескастового поедателя отбросов? Англичанина, да еще неведомо какого. Дар такта и чувствительности дается немногим, и Анджали не входит в их число. И она открывает рот. А начав, она ничего не упускает: ни одна догадка не оставлена при себе, включая самые грязные. Служанка порочит память Амриты с хорошо продуманной, но мнимой деликатностью, избегая лишь того, что может вызвать у рогатого мужа желание защитить покойную жену. В итоге, когда она рисует отвратительную, не слишком преувеличенную картину проделок Прана, она подводит адвоката к неоспоримому выводу: мальчик проявляет все признаки испорченной крови.
Большинству людей этого было бы достаточно, но Анджали, начав, не в силах остановиться. Она развивает тему межрасовых связей и всех ужасающих последствий этого. Не говорил ли сам господин, что именно из разбавленной крови непременно проистекают скверна, смешение, загрязнение, размытость и всевозможная порча, нарушающие все догмы ортодоксальной религии. Немудрено, что Агра страдает от испанки. Анджали не удивилась бы, если бы во всей эпидемии, во всех двадцати миллионах смертей по всему миру был виновен Пран. Этот мальчик… он насквозь прогнил. Под конец она выкладывает козырь: потрепанный документ с фотографией.
— А теперь скажите, на кого он похож, — требует она.
Руками, покрытыми коркой лука, адвокат Раздан берет снимок. На него смотрит лицо Форрестера. Он узнает этот нос, эту аккуратную форма рта. За исключением кожи, лицо могло бы принадлежать индийцу. Мужчина с фотографии как будто улыбается ему далекой, подмигивающей улыбкой, которая действует на его лихорадку, как кислота на металлическую пластину, растравляя нанесенную смертельную рану. Впервые с того момента, как Анджали притащила Прана Натха в комнату, отец поворачивается, чтобы посмотреть на него.
Мальчик стоит на коленях, из царапины на его виске течет кровь. Взъерошенный и жалкий, он вызывает смутное отвращение. Наконец Раздан осознает, почему избегает его. Он всегда думал, что это из-за матери. Она любила разговаривать… сама с собой. Как ему казалось. Когда он входил в комнату, он чувствовал, что прерывает ее беседу. Теперь он знает, с кем она говорила. Вот с этим… Но было еще одно обстоятельство. Несмотря на публичные выступления в пользу чистоты, со времени ее смерти он время от времени наносил тайные визиты в освещенные комнаты верхних этажей у базара. Там он просил женщин вести себя определенным образом, трогать его в таких местах, которые он даже себе самому не может назвать из-за смущения. Теперь ясно: этот ублюдок всегда был непрошеным напоминанием о матери, которая посеяла в его сознание преступное зерно, гнилостный признак порабощенности плотью.
Нет. Все еще проще.
