После обмена оскорблениями вражда осуществляется на британский манер. Стороны отказываются признавать существование друг друга, избегая бесед, одновременного пребывания в уборной, у костра или за обеденным столом. На лагерь опускается ледяная тишина. Поскольку ничего не говорится вслух, Джонатан ошибочно полагает, что спор исчерпан. Его озадачивает перемещение спальных мест, но свою палатку он не передвигает. Тем самым он неосознанно порождает подозрения в обоих лагерях. В частности, Гиттенс очень странно смотрит на него на следующий день. Тем же вечером, когда он подтаскивает два шезлонга к огню, профессор отказывается сидеть с ним у костра, делая вид, что хочет прогуляться.
Ночью Джонатану не спится. Возле пещер снова собираются огни. Тревожный бой барабанов заставляет пульсировать безвоздушную духоту внутри палатки. После полуночи он решает пойти на разведку. Не то чтобы он очень хотел выяснить, что замышляют фоце, — скорее, боится того, что может случиться в противном случае. Как во время дежурства на корабле. Он неохотно натягивает на себя одежду и шагает к утесу.
Минуя отхожее место, он видит, как кто-то выпрямляется во весь рост, путаясь в шортах.
— Позвольте-позвольте! Куда это вы направляетесь?
Это Гиттенс: он совершенно уверен, что раскрыл заговор.
— Вы сумасшедший! — ревет он, когда Джонатан объясняет, куда идет, но подозрения Гиттенса сильнее, чем страхи. — Я пойду с вами, — говорит он. — Надеюсь, все будет в порядке. У меня есть пушка.
Он хлопает себя по поясу, ругается, когда ничего не обнаруживает, и отправляется добывать пистолет из отхожего места.
Они карабкаются наверх, на звук барабанов. Террасы залиты лунным светом. Барабаны не умолкают. Невозможно понять, сколько их: звук такой, будто барабанят сотни людей. Приближаясь к его источнику, Джонатан и Гиттенс начинают двигаться осторожнее — оба без слов понимают, что переступают границы дозволенного. Для Гиттенса, несмотря на научное образование, звук туземных барабанов нее еще ассоциируется с кипящим котлом из Boy’s Journal[211]. Он с тревогой глядит на свои ноги — слишком пухлые и белые под мешковатыми шортами. Тревога Джонатана совсем другого свойства. Он боится ступить в свет от костра и почувствовать на себе глаза фоце.
У основания утеса, перед пещерами мертвых, сидят несколько сотен мужчин и женщин фоце. Они сидят неровным кругом, размеченным пылающими факелами. Шестеро барабанщиков выбивают быстрые ритмы поверх размеренного уханья огромного двойного барабана. Барабан лежит на боку, каждая сторона, обтянутая коровьей шкурой, в высоту достигает роста человека. На свободном пространстве перед барабаном танцуют несколько женщин, их голые руки и ноги блестят от пота. Амулеты и браслеты пощелкивают на запястьях. Этот звук болезненно напоминает Джонатану о Стар. Женщины выстраиваются в шеренги лицом к барабанщикам, затем попарно подходят к басовому барабану и взмахивают руками, взметая пыль. Сидящие поблизости почти сразу же замечают Джонатана и Гиттенса, скорчившихся за камнем. Новость об их присутствии волной беспокойства разносится по всей толпе, но танец продолжается, и двое непрошеных гостей, набравшись смелости, дюйм за дюймом начинают выдвигаться из укрытия — как два белых флагштока позади черной толпы, на голову выше любого мужчины фоце.
Пара за парой подходит к барабану, уступая затем место следующим. Ритм становится все более интенсивным, его узоры двоятся, басовый барабан ворчит и бухает, как недовольный гигант. Женщины, одна за другой, сбиваются с шага, вертятся вокруг своей оси, выставив руки, их тела дергаются и трепещут во власти транса.
Затем музыка прекращается.
Ощущение такое, будто нечто таинственное вплывает в тишину. В одно мгновение тела женщин приобретают новые формы, и они начинают метаться из стороны в сторону, что-то выкрикивая, издавая стоны. Каждая одержима по-своему: одна хромает и грозит пальцем аудитории, другая похотливо потирает ляжки ладонями. Некоторые движения забавны, некоторые — пугающи.
— Это их предки, — авторитетно объясняет Гиттенс, оборачиваясь к Джонатану. — Согласно большинству источников…
Джонатан подталкивает его локтем, указывая на группу танцоров, чьи движения отличаются от других:
— А эти?
Во вновь прибывших все холодно и жестко. Женщины в этой группе двигаются негнущейся, важной походкой, размахивая руками или сцепив их в замок за спиной. Одна стискивает в ладони что-то плоское, хлопает по нему и машет им перед аудиторией. Другие прижимают к плечам палки и наставляют их на цель, как винтовки.
— О боже, — выдыхает Гиттенс. — Да ведь это мы.
Никто в Фоцеландии не может сказать точно, когда здесь впервые появились духи европейцев. Новые духи приходили и раньше — из пустыни или с побережья, но их никогда не было так много, и они никогда не были такими злыми. Одни, как Масса-Мисси, ругались и раздавали приказы. Другие, как Сахьят, овладевали людьми и пытались свести их в могилу. Духи были сильны и непредсказуемы, и многие фоце видели в этом знак того, что прежние времена ушли, а новые будут еще труднее.
