Старик трясет погремушкой и поет свою песню, послушники держат руки и ноги пациента, смазывая его лицо и плечи золой. Они нагревают в жаровне металлические клейма, потому что им придется работать с кожей и ее обманчивыми свойствами, пока время и пространство не свяжутся в ней так, чтобы ее обладатель больше не сбился с пути. Без барабанов в этом деле нельзя, потому что духи общаются звуками. Барабаны поэтому стучат и ухают, выстраивают друг над другом грохочущие арки, создают узоры из звука, сплетаются и двоятся, пока над головой пациента послушники водят маской, выманивая духа наружу. Одно за другим к его телу прикладывают клейма: на пояснице, у затылка, на бедрах, плечах и груди. Ему задают ориентацию, безвозвратно связывают с временем и местом, где и когда были сделаны эти отметки.
От прикосновения раскаленного тавра он вскрикивает и вновь видит, как несется над землей, которая превратилась в землю ужасов. Он пролетает над деревянной рамой, на которой висят освежеванные тела носильщиков — Идриса, Али и Данджума. Их животы вспороты, внутренности вытянуты и намотаны на палки в поисках ведьмовского вещества. Его втягивает в долину, где сотни фигур ползут через темноту, иглы поднимаются из земли, прокладывая себе путь к границе света от костра колдунов.
Он чувствует, как дух ослабляет хватку. Прожорливый и грубый, он цепляется за нутро, нарушая цельность тела и разбрасывая куски во всех направлениях — комки плоти, истекающие кровавыми реками. Когда его раздирает в клочья, мир разрывается вместе с ним, и он снова кричит, потому что ничем не прикрытая реальность непереносима, сам он — пропасть, а то, что как будто было им, ощипано и выброшено прочь. Остался только ночной кошмар, чудовищный беспорядок.
Воины врываются в круг света, пули белых людей обращаются в воду, натолкнувшись на их магическое оружие. Их руки взлетают и падают, рубя и кося. Лезвия скрежещут о кость, обрывая сухожилия и расплескивая кишки через рубашки цвета хаки на колени в мешковатых шортах. Ухмыляющаяся голова Грегга лежит рядом с ним в золе. Череп профессора расцветает мозгами, а лицо превращается в неузнаваемую кашу, сам же профессор испытывает то, что ни о чем ему не напоминает. Пока их потрошат, Гиттенс умоляет, Морган выглядит озадаченно, а Марчент ругается. К тому времени, как поднимается солнце, в долине воцаряется тишина, и в пещерах мертвых тоже.
Проходит время. Фоце степенно привыкают жить в мире без колдовства. Простые люди возвращаются к обычным трудам: земледельцы — на свои поля, кузнецы — в кузни. Великий вождь Дау медитирует среди ссорящихся жен, а гриот начинает работу над песенным циклом, рассказывающим о победе добра над злом.
Приходят дожди, и пустыня расцветает недолговечными цветами. Фоце рассуждают о длительности цветения и об ожидаемом размере урожая проса в следующем сезоне. Дожди прекращаются, над землей дует харматтан[212]. Пыль скрипит на зубах мужчин фоце, а спины женщин фоце болят оттого, что им приходится постоянно подметать в хижинах. От лагеря белых колдунов возле жилища Дау осталось лишь воспоминание: пятно очага на земле. Большинство пожитков белых людей сожжено, но кое-что продолжает жить: в пещерный алтарь добавился выбеленный череп, а в святилище одного из поселений — потускневший теодолит.
Несмотря на то что европейские духи изгнаны во внешние земли и предки снова вышли наружу, чтобы руководить женщинами в танце, людям кажется, что рана еще не зажила, и все еще есть старые времена и новые. Мудрецы указывают на то, что небо над Спиной Ящерицы по-прежнему испятнано облаками, а дикие собаки все еще перелаиваются по ночам. Такие вещи — свидетельство непрерывности. И все же — перемены пронизали все, даже собак и облака. Возможно, время — это то, что, единожды разбившись, не склеивается обратно.
