Несмотря на то что еще рано, он откланивается и уходит спать. Но засыпает не сразу. Он осознает, что между всеми объектами и людьми в окружающей его темноте натянуты провода и канаты, создавая единый взаимосвязанный механизм. Каждый раз, меняя позу или поднимая руку к лицу, он дает начало каскаду последствий, уходящему за пределы понимания. Иногда эти изменения влияют на него — двигают его руками, его веками. Если бы он хотя бы понял, как работает эта система, он мог бы обрести какую-то независимость от нее. Он представляет себе, как хижины фоце сминаются под бульдозерами, как сами фоце маршируют к местам новых поселений возле новых дорог. В такие минуты прошлое кажется ему еще более запутанным, чем будущее. Что, если он — давным-давно — заблудился? Что, если он потерял сам себя и никогда не сможет вернуться?
На следующее утро он покидает лагерь, сказав Чэпелу, что хочет продолжить перепись, не откладывая на потом. Профессор говорит, что может дать ему только двоих носильщиков, потому что еще несколько мальчишек сбежали, и теперь им не хватает рабочих рук. Джонатан с готовностью кивает и устремляется вверх по высохшему руслу, огибающему землю Дау. Он не знает, куда направляется. Он знает только, что не может оставаться на месте.
Джонатан следует изгибам реки, шагая по пастушьей тропе среди валунов и жесткой, колючей травы. Проходя мимо поселений, он больше не останавливается. Возле первого он вытаскивает было блокнот, но не может заставить себя написать хотя бы слово.
Когда солнце достигает зенита, каменное ложе реки поворачивает в сторону скалистой гряды, растянувшейся на мили к северу и югу. Джонатан устраивает стоянку в расселине между двумя гигантскими валунами, у подножия скалы. Ему почему-то кажется, что в скале произошли изменения, что она стала немного выше. Похоже, что утес попросту сконцентрировал свою сущность, окреп.
На второй день, с утра до ночи шагая под пристальным взором утеса, Джонатан чувствует себя еще хуже и не может уснуть ночью. Он слышит шум на границе лагеря, сначала с одной стороны, затем с другой, и абсолютно убежден, что вокруг палатки кто-то ходит. Вместо того чтобы откидывать полог или выбегать с револьвером, он лежит очень тихо под пропотевшим одеялом — глаза широко распахнуты, руки вытянуты по швам — и думает:
Они не приходят. Но поутру носильщиков в лагере нет. Одеяла по-прежнему лежат возле тлеющих углей костра. Он долго выкрикивает имена носильщиков, но их и след простыл. Он пытается разобраться в том, что произошло, но ничего не понимает. Свет, проникающий через его темные очки, неприятно ярок. В замешательстве Джонатан пытается свернуть лагерь, но обнаруживает, что сложить палатку не так-то просто. В конце концов он сворачивает ее и пытается втиснуть в холщовый чехол. Ничего не получается. Эти усилия утомляют его. Он бродит по лагерю, все валится у него из рук, он постоянно зовет своих слуг. Сначала гневно. Потом с тоскою в голосе. Он ощущает сильнейшую пульсацию крови в висках. Внезапно он понимает, что его лихорадит, но ему по-прежнему необходимо двигаться — даже если некому идти следом.
Оборудования слишком много, поэтому он просто бросает большую часть на месте. Несколько вещей он складывает в стопку под деревом, затем сдается, запихивает в рюкзак еще несколько банок с консервами и подбирает одеяло, ружье, необходимые мелочи. Лагерь как будто кренится, и Джонатан, пошатываясь, начинает ковылять по тропе. Куда? Он бредет, и плотно сбитая грязь тропы крошится, превращаясь в комья земли, по которым так трудно идти. Даже просто ставить одну ногу перед другой. Солнце пронизывает лучами его непокрытую голову (где он обронил шлем?), и в конце концов зрение становится таким нерезким, а голова кружится так сильно, что он присаживается на минутку, просто чтобы отдохнуть, и не успевает опомниться, как уже лежит, глядя в небо, и ветка дерева вползает в поле его зрения, как трещина на голубом оконном стекле.
Я, наверное, умираю, думает он.
