— Но я люблю тебя, — снова говорит он. Это кажется ему безопасной точкой отсчета. По крайней мере, он в этом уверен. Чувствуя, что образовалось некое пространство, которое можно заполнить, он для разнообразия пробует «Я тебя обожаю». Затем — «Правда, правда», которое звучит как-то слабовато. Затем он замолкает.
Ухватившись за одну из веревок, расчаливающих палатку, Лили Пэрри хохочет, булькая, как водосток.
— Давай, — произносит она, давясь смехом, — повтори еще раз.
— Я люблю тебя, — повторяет Бобби, неожиданно оробев.
— Ты меня любишь? Душенька, ты меня любишь?
Может быть, ситуация меняется в его пользу? Бобби раскрывает объятия.
— Ой, только не подходи ко мне, солдатик. Ты меня любишь? Господи, бедняга ты эдакий. Бедный маленький полукровка. Ты ничего не понимаешь, а?
— Понимаю! — неубедительно протестует Бобби.
Полукровка? Минуточку. Что она имеет в виду?
— Ой, только не волнуйся, — говорит она, видя его выражение лица. — Ты очень хорошо держишься. Очень убедительно. Ты можешь надуть их, — взмах рукой в сторону большой ложи, — но я-то другая.
Она копается в сумочке в поисках сигареты и закуривает.
— Ты на самом деле не знаешь, да? Вот это да. Ты пришел за мной. Как будто мне есть что тебе дать. Все это очень мило, я уверена в этом, но чего ты добиваешься, а? Ну же, мне ты можешь все рассказать.
Она смотрит на него со странной прямотой. Когда она говорит, ее голос, ее отрывистое английское произношение, так похожее на его собственное, меняются, скользят, утончаются, теплеют. Северный холод и бледность исчезают.
— Ничего, — говорит Бобби, все еще пытаясь цепляться за свой сценарий. — Я ничего не добиваюсь.
Внезапно ее лицо закрывается. Когда она начинает говорить, ее идеальный голос возвращается на место, и снова перед ним Лили Пэрри, самая знаменитая юная леди Бомбея.
— Беги отсюда, мальчик, — говорит она. — Давай. Отваливай и не возвращайся. Если я тебя снова увижу, здесь или где-то еще, я скажу им про тебя. Они посадят тебя в тюрьму. Никто не любит ниггеров, играющих в белых людей.
Еще мгновение он колеблется, слепо нашаривая какую-нибудь фразу, которая улучшила бы положение дел. Сказать нечего. Удрученный, разрушенный, он приподнимает шляпу и уходит.
— Эй!
На звук ее голоса он оборачивается:
— Что?
— Не делай так головой. Это сразу тебя выдает. Два главных правила: никогда не качать головой и никогда не сидеть на корточках, если тебя хоть кто-нибудь может заметить. Хорошо?
Бобби кивает, безмолвно благодаря, и уходит, оставляя прекрасную Лили Пэрри докуривать свою сигарету — докуривать до самого конца.
Уходя с бегов, Бобби пытается убедить себя в том, что Лили Пэрри никогда не существовало. С каждым шагом он хоронит ее еще глубже. Он полон решимости; рука, толкающая ее внешность с поверхности памяти. На следующий день, когда носильщик Гулаб Миян спрашивает о красивой мэм-сахиб, Бобби набрасывается на него и клянется, что перережет глотку ублюдку, если он еще хоть раз о ней заговорит. Гулаб Миян нервно кивает, но за спиной Бобби делает в его сторону непристойный жест. Позднее, в лавке тодди, куда он ходит после работы, Гулаб рассказывает своим собутыльникам, как Принц-Детка-Красавчик наконец-то получил отлуп и как он всегда говорил этому парню, что время придет, потому что Господь этого хочет.
Бобби не думает о Господе. Он думает о других вещах. Ему очень нужны деньги, поэтому он идет навестить миссис Перейру. Мэйбл впускает его, выражая мучнисто-белым лицом неприкрытое удовольствие. Суета, суета. Здравствуй, Бобби, как ты, Бобби, давно не виделись. Ее мать в гостиной, погружена в продавленное кресло и обрезает загрубевшую кожу на ступнях. Когда он входит, она перестает расковыривать ноги и машет, чтобы он садился.
— Ну что, ты очень хорошо выглядишь, я смотрю. Давненько сюда не заходил.
— Давно.
— И все? Просто — давно? Такой представительный юноша — и не хочет поддержать беседу? Ты не очень-то счастлив. Правда, не могу сказать, что меня это удивляет.
Мэйбл приносит чай и ставит на стол позвякивающий поднос. Он уворачивается от ее тощего зада, скрытого под набивным ситцем, и шарит по карманам в поисках сигарет.
— Что вы имеете в виду?
— В Бомбее не только у тебя есть глаза и уши. Все к этому шло. А что ты думал? Она — богатая английская леди, а ты — уличный мальчишка, даже если она и… что тут такого смешного?
Лицо Бобби перекошено от горькой усмешки.
— Ничего, амма[136], ничего. Так как — найдется у вас для меня какая-нибудь работа?
