Я до сих пор довольно хорошо помню тот день. Это была смена, которая претендовала на звание одной из самых легких смен за все время работы на корабле. Все шло ровно. Посетителей было мало, и все тихие и спокойные без проблем и эксцессов. Я даже удивился. Но это было лишь затишьем перед бурей. Имея свободную минутку, около одиннадцати часов ночи мне вдруг захотелось немного пройтись, и я сам того не подозревая, видимо уже по привычке, направился к каюте 418. Должно быть, какая-то невидимая сила меня потащила тогда к ней. У меня было неплохое настроение, и я даже помню, как, поднимаясь по лестнице, я насвистывал какой-то простенький, но довольно мило звучный мотивчик. Как вдруг, только свернув в коридор, я услышал истерический рвущий душу женский крик. Без лишних раздумий я рванул к интересующей меня каюте, дверь которой оказалась открытой настежь. Настигнув цель за несколько секунд, я замер, останавливаясь в дверном проеме. В комнате находилась миссис Доусон, которая сидела на кровати, прикрыв лицо ладонями. Рядом с ней стоял один из представителей должности Utility Cleaner, он держал стакан воды и сочувствующе не отрывал глаз от плачущей Моны. С другой стороны от нее находился охранник из Security Office, он с испуганными глазами что-то поспешно записывал в тонкий черный блокнот. Возле мягкого кресла на присядках расположился врач, который медлительно копался в своей коричневого цвета медицинской сумке. У самой двери кричала и вырывалась из рук второго охранника миссис Асуго, сквозь рыдания она не переставала твердить: «Нет! Он не мог! Это не он!». В противоположной стороне от нее на полу сидел раскрасневшийся Гарри, руки его были в крови, он сжимал их возле груди и тихонечко с одинаковой периодичностью шептал: «Зачем? Зачем?». Возле него лежал окровавленный кухонный нож, за которым пристально следил помощник того же охранного отдела. По центру, окаменев в неудобной позе, с еще открытыми глазами в луже алой крови лежал труп Томаса Доусона. Вся эта жуткая картина наводила не просто страх, а самый настоящий ужас, который мигом заставил мое сердце выпрыгивать из груди, а ноги подкоситься. Немного придя в себя, я поспешил тут же покинуть ту каюту и незамеченным вернуться к своей работе, ведь по сути на том месте преступления мне нечего было делать, разве что как обычно молча наблюдать за происходящим и его героями.
Конечно, как только мы достигли берега, Гарри, Памелу, Мону, бедного Томаса, а также еще пару свидетелей сняли с корабля, кого для транспортировки в морг, кого в полицейский участок для дачи показаний. Что случилось с каждым из них, ну разве что за исключением мистера Доусона, мне неизвестно. Наше начальство провело с персоналом разъяснительную беседу и настоятельно просило не обсуждать события того злосчастного понедельника. Естественно, не все покорно прислушались к данному требованию, однако из-за отсутствия новой информации обсуждались все те же факты снова и снова. Я же старался держаться подальше от всяких сплетен. Вообще, знаете, что меня больше всего смущало в этой истории? Это то, что я, как и многие другие, тоже верил, что Гарри просто не мог убить Томаса, как тогда кричала отчаянная Памела. Ведь я ни раз видел, как этот бедолага с трудом держит вилку, не говоря уже о холодном оружии, с силой впивающееся в тело здорового мужика. Я не был уверен, что это было под силу Гарри. А вот Мона в моем видении была потенциальной убийцей вне всяких сомнений. Безупречные актерские способности этой дамочки позволили мне судить о том, что она была далеко не белой овечкой, как ей хотелось казаться.
Я помню, как однажды Мона ненадолго зашла в наш бар, пока ее муж увлекся рулеткой. Перемешивая разные крепкие коктейли, она быстро опьянела. Когда я с целью забрать счет подошел к ней, она протянуто, не глядя на меня, поинтересовалась не знаю ли я, где можно было найти ее мужа. Я с предположением ответил, что он, должно быть, в казино. После чего последовало коротенькое рассуждение Моны, которое она произносила, скорее всего, самой себе, нежели кому-либо постороннему. Женщина проговорила следующее:
— Я его так люблю! Больше жизни! Больше страха смерти! Больше неистовой ненависти закоренелого расиста к последнему чернокожему на земле! Нет, так любить просто невозможно… И если вдруг когда-то он меня предаст, я этого не перенесу. Я не смогу понять, принять, простить… Или покинуть его, зная, что он где-то ходит благополучно без меня, той преданной ему и им. Я лучше убью его! Но не прощу. Вот так сильно я его люблю!..
После этого Мона небрежно опрокинула бокал недопитого Long Island'а и вальяжной, слегка пошатывающейся походкой удалилась, покидая и заставляя меня, стороннего наблюдателя, глядя ей вслед, завистливо сделать вывод: «Повезло мужику!», однако после того кровавого понедельника я все чаще начал задаваться вопросом: «А повезло ли?».
