С того самого дня я часто встречал Доусонов то в казино, то на лестницах, то возле каюты, то в барах, то в фойе. Вернее, я сам нарочно разыскивал их в свободное от работы время. Мне тогда казалось, что тайна, хранимая только между нами, делала меня ближе к ним без их какого-либо ведома. Все время, что пара была на виду, они напоминали влюбленных голубков, пребывая в безупречном расположении духа и раздаривая улыбки направо и налево. Их отношениям можно было только позавидовать. Столько нежности, заботы и внимания они дарили друг другу на людях, что сложно было предположить, как за всем этим фарсом таится агрессия, скандалы, оскорбления и рукоприкладство. Должен признаться, толи от скуки, толи в меру своего авантюрного характера, но я буквально стал одержимым этой парочкой, ощущая в себе какую-то маниакальную потребность преследования. Так однажды глубокой ночью, я караулил Доусонов в углу лестничной клетки, предварительно выкрутив лампочку из люстры для полной конспирации. Как обычно, они вернулись в каюту около двух часов. Поднявшись на лифте, они поспешно двигались по коридору шаткой походкой любимого Томасом коньячного эффекта, в то время как я, притаившись, слушал, о чем они говорили. Услышал я немногое, но даже этого было более чем достаточно для того, чтобы сделать определенные выводы.
— Что ты еле плетешься? Шевели ногами! — произнес мистер Доусон грубо и громче обычного.
— Ай, Том, ты мне делаешь больно! Не тяни так… — умоляюще, протянула Мона, звонко постукивая каблуками элегантных туфель.
— Быстрее, я сказал! Сейчас я тебе покажу, как надо себя вести! Сейчас ты узнаешь, что нельзя позорить мужа!
— Любимый, но я ведь ничего плохого не сделала…
— Заткнись!
Оглушающий звук захлопнутой двери прервал разговор. У меня не осталось сомнений в том, что он снова побьет ее, и абсолютно неважно, виновата она в чем-то или нет. Такой он был человек. А на утро я опять увидел ее улыбающееся, светящееся от радости и претворяющееся лицо. И так было вплоть до самого окончания их круиза. Кое-какой период мой параноидальный интерес к паре Доусонов все еще кипел у меня внутри, однако за неимением информации мне пришлось вскоре о них забыть, но лишь временно. Так как представьте себе мое удивление, когда всего лишь пару месяцев спустя, я увидел Тома, садящегося за стойку бара, в котором я работал. Он заказал двести граммов рома и оставил мне щедрые чаевые. Позже я разузнал, что Доусоны снова поселились в той же 418 каюте. Должно быть, они были людьми привычек. Мне показалось, что Мона похорошела и даже как-то слегка помолодела. С ее возвращением моя паранойя наблюдателя возродилась с новой неистовой силой.
Так случилось, что именно в тот период на корабле присутствовала довольно деятельный благотворитель — вдова успешного химика, Памела Асуго, которая путешествовала с отсталым пятнадцатилетним мальчиком, Гарри. Женщина усыновила его сразу после внезапной смерти мужа. Собственных детей у нее никогда не было, но всегда мечтая, она наконец-то нашла источник вдохновения своих материнских чувств и воплотила фантазии в реальность. Хотя Гарри был далеко не обычным ребенком, Памела его безумно любила. Мало разговаривая и то с большим трудом, мальчик самостоятельно явно не мог существовать. Не расставаясь со своим трансформером, Гарри то и делал, что только ел да спал, и все это при исключительной и самоотверженной поддержки Памелы. Одним словом, Гарри был отрешенным, замкнутым и асоциальным ребенком. Как ни странно, но именно таким он привлек к себе внимание доброй Моны, которая тут же нашла с ним общий язык, если можно так выразиться. Часто проводя время в компании Памелы и Гарри, Мона очень помогала женщине справляться с нелегкой природой мальчика. Она часто играла с ним, правда, общаясь преимущественно в форме монолога, но тем не менее, кормила его и баловала новыми игрушками. Памела в свою очередь быстро привыкла к миссис Доусон и со временем начала доверять ей настолько, что даже не боялась оставлять своего немощного приемного сына наедине с малознакомой женщиной. Мона за счет Гарри выплескивала наружу свою фанатическую любовь к детям, жалость к недееспособным и волны заботы вперемешку с состраданием к слабым. Памеле было удобно иметь своего рода правую руку в качестве доброй и самоотверженной Моны. А Гарри был просто Гарри. Короче говоря, у этой троицы были свои взаимовыгоды.
