− Соколова у нас хорошая, не пропадет с ней Андрей Владимирович, − шутя вставил свои пять копеек Пашка.
Услышав мою фамилию Лаврентий Гаврилович недоуменно посмотрел на меня и осторожно спросил:
− А Ольга Соколова это не…? – не договорил он фразу.
− Да, она самая, − ответила я, поняв, что хотел узнать мужчина. – Я жена Дмитрия, группа которого последней здесь погибла.
− Дочка, − тяжело вздохнув сказал Гаврилыч. – Уже чай как пол года прошло. Хороший парень был, умный. На карту, помню, раз глянет и как сфотографирует. Все до мельчайших подробностей запоминал. Жаль парня, да всех их жаль. Как они так туда угодили, ума не приложу. Все ведь продумали! Ну до мельчайших подробностей все перешерстили и так…Эй, − мужчина грустно махнул рукой и сел за стол, закуривая самокрутку.
− Можно мы не будем об этом? – попросила я, чувствуя, что слезы предательски начали накатывать на глаза.
− Да, извини. Просто у меня все время такое чувство, что я мог ведь что-то сделать, а не сделал. Когда на расстрел их вели, мог ведь что-то попытаться сделать, а не сделал.
− Да что вы могли, Гаврилыч, со своим-то отрядом в десять человек на тот момент. Это сейчас нас здесь вон сколько. А тогда что? Десяток, пусть и военных, но всего десяток, − проговорил Пашка, который явно очень переживал за своего командира.
− Ладно, давайте правда не будем пока о том, что было. У нас с Олей мало времени. Паша, нужно передать срочно в Москву и ждать тут же ответ, самому генералу, − проговорил Андрей, протягивая на листе бумаги текст.
Пашка быстро подсел к рации и надев наушники стал ритмично отстукивать донесение. В доме воцарилась тишина. Каждый погрузился в свои мысли в ожидании ответа из столицы. Я подошла к окну и с грустью выглянула во двор, где все обитатели этого секретного места занимались каждый своим делом. Женщины вывешивали выстиранную одежду, некоторые мужчины учились метать ножи или чистили оружие, кто-то колол дрова, а кто-то просто сидел на земле, задумчиво попыхивая сигаретой. Так же и Димка проводил здесь свои последние часы перед гибелью. О чем он думал тогда? Чувствовал ли он, что это с виду легкое задание станет для него последним? Хотя вряд ли. Он всегда действовал без оглядки на то, что подсказывало сердце и никогда не задумывался над будущим и прошлым. Жил здесь и сейчас. И меня так всегда учил жить. Хотя я, со своими вечными переживаниями, так этому и не научилась. А надо было бы.
− Есть, − прервал тишину в доме звонкий голос Пашки. – Ответ есть! – записывая на бумагу проговорил он.
− Читай, – сосредоточенно сказал Андрей.
− Задание прежнее. В Москву вывезти фон Герцена. Штурмбанфюрер Гюнтер фон Риц – личность неприкасаемая, совершать какие-либо действия в отношении него запрещается. Вопрос относительно предателя оставить в ведении команды Гришаева, − прочитал Пашка, и мы с Андреем переглянулись непонимающим взглядом.
− Ты точно все записал? – сомневающимся тоном спросила я.
− Точно! Я лучший радист на курсе у нас был! – обиделся Паша.
− Андрей, что это такое? Почему такое пришло из Москвы? Как это неприкасаемый он? Он же Димкину команду под расстрел отдал! Как это он неприкасаемый?! Андрей! Он же с доносчиком общается, он через него информацию получает! Как он может быть неприкасаемым! – задыхаясь от негодования проговорила я, понимая, что на меня накатывает волна возмущения.
− Оля, успокойся. Таков приказ, мы не можем идти против него, − ответил Андрей, потерев ладонью лоб.
− Но он же столько знает! Он все знает! Ты же понимаешь это! Получается, что мы не из-за предателя сюда приехали! Фон Герцен же ни при чем! Он даже не знает, кто информацию достает по нашим ребятам и откуда! – вглядываясь в глаза Андрея, словно давая понять, как для меня это важно.
− Ольга, наверху виднее, что мы должны сделать! Мы не каратели, мы разведчики с определенным заданием. Сказано фон Рица не трогать, значит так и сделаем. Сказано, что фон Герцена нужно попытаться вывезти, значит так и сделаем. Сказано, оставить вопрос по предателю, значит оставим, − строго сказал Андрей.
− Но ты ведь знаешь, что это все отец. Ты ведь понимаешь это. Это он там заправляет нашим заданием. Он просто не хочет, чтобы я рисковала, − проговорила я, смахивая предательски побежавшие слезы по щекам.
− И он прав, − сказал, как отрезал, мужчина.
− Он прав? А как же то, что чувствую я? Как же мое, сокровенное? Для чего это все мне? Для чего мне было играть эту чертову Миллер? Ради того, чтобы на Аушвиц полюбоваться? Ради того, чтобы ночью от немца услышать, как он меня поимеет и голой перед ним на коленях стоять? Ради того, чтобы увидеть, как сотню евреев на моих глазах расстреляют? Этот чертов спектакль ради того, чтобы какого-то там фон Герцена вывезти? Да мне он триста лет снился! Я не ради этого сюда приехала жизнью рисковать! Изначально ведь задание касалось информатора! – прошипела в бешенстве я.
− Оля, я знаю. Но у нас есть приказ, ослушаться мы не можем! – притянув меня к себе пытаясь успокоить сказал Андрей.
− Это ты не можешь ослушаться, а я могу! – с болью в голосе сказала я.
