Но не просителем он пришел в этот дом. И недаром столько лет топтал паркеты в императорских передних. Просто положил перед госпожой Бибиковой определение суда, где среди прочего значилась и его фамилия, как законного защитника интересов жены и падчериц. И отступил в сторону, замолчав. Пусть читает.
– Что это ты, батюшка, мне бумажки суешь? – всполошилась Екатерина Александровна. – Стара я. Слепа. Приказные каракули не разбираю. Да не позвать ли Дмитрия? Сына моего. Пусть с тобой потолкует.
Александр Христофорович поздравил себя с тем, что барыня не кличет холопов: «Взашей его, да с лестницы!» Такие припадки с московскими случались.
– К Дмитрию Гавриловичу у меня тоже имеется дело, – смиренно согласился он.
Беседа происходила в двухэтажном каменном «палаццо» на Моховой улице, куда недавно въехал Дмитрий с женой. Этот дом, как и почти все петербургские, стоял несвободно, теснимый справа и слева такими же. «Черт-те с кем стена о стену живете, – ворчала матушка. – Ни шири, ни простора, ни сада, ни двора. Невместно мне тут! Домой поеду!»
Молодые молились: только бы скорее. Совсем maman завоспитывала!
Бенкендорфа она встретила не в гостиной и не в будуаре. А по старинному обычаю в спальне, где сидела за ломберным столиком и мастерила пасьянс «Комета», у которого никак не раскрывался «хвост».
Старуха была примечательная. Таких уж теперь нет. В стеганой атласной душегрее на меху. В высоченном чепце с лентами. По пояс покрытая куньей шубой, чтобы утренняя сырость не добралась до скрюченных суставов ног.
Пальцы gran-gran-maman взялись за колокольчик. Но Дмитрий Гаврилович явился сам. По первому зову комнатной девки. Было видно, что в собственном дому он – не хозяин.
– Что вам угодно? – осведомился Бибиков, поправляя пустой рукав сюртука. Левую руку ему оторвало при Бородине, где, как говорят, он указывал ею принцу Вюртембергскому, куда скакать.
Александр Христофорович протянул вошедшему решение Сената.
– Я второй супруг вашей прежней невестки. Было бы неплохо возобновить знакомство.
Лицо Дмитрия Гавриловича вытянулось.
Они проговорили до вечера. Судили-рядили, уходили в кабинет, возвращались к Екатерине Александровне, которая хоть и была слепа, глуха и в полной несознательности, очень любопытствовала видеть, как ее – бедную вдову – обирают.
До сего дня Александр Христофорович смиренно нес знание о том, что немцы – жлобы. Но тут ему показали, как сколачивались состояния на Святой Руси.
– Не отдам.
– Maman, – уже умолял потерявший терпение Дмитрий Гаврилович. – Ведь решение Сената. По закону.
– Нет такого закона, чтобы мое же, мне от мужа перешедшее и старшему сыну, покойнику, отданное, его приблудной жене возвращать!
Бенкендорф чувствовал, что вот-вот взорвется.
– Вам, сударыня, от супруга полагалась вдовья доля. То, что вы сыновей до зрелых лет не выделяли, закону противно. Но пусть. Это не мое дело…
– Знамо, не твое, – кивала старуха. – Ишь, научились закон под себя гнуть. Видать, уложения у нас про немцев пишутся.
– А не худо бы и русским закону следовать, – Шурка не узнал свой голос, таким жестким он стал. – Вы обязаны имуществом не столько вдове, сколько детям покойного сына. Хотя и ее доля весома.
Госпожа Бибикова с размаху кинула карты на стол.
– Грабют! – возопила она. – Среди белого дня и при сыновнем попустительстве! Меня, старую, в Петербурхе грабют! Знала, ехать не надо! Не для честных людей этот прыщ среди болот вскочил. Сего же вечера вертай меня в Москву!
Эти слова относились к Дмитрию Гавриловичу. Тот едва не с благодарностью воззрился на гостя. Шлагбаум будет целовать – так матушка заела.
– Куда бы вы не направились, судебное определение поедет за вами, – холодно возразил Бенкендорф.
– Да вы оставьте мне, оставьте, – зашептал хозяин дома. – Денек-другой, она попривыкнет. Там выторгуем.
Он оказался более покладист и совестлив. Но бумагу Александр Христофорович, конечно, унес с собой. Слишком драгоценна.
Бодание продолжалось с неделю.
– Ты знаешь ли, разбойник, что у меня пятьдесят внуков. Если я каждому начну давать состояние…
– У вас только две внучки от старшего сына.
Оказалось, деревень тех уже нет. Проданы, когда Дмитрий женился. Зато куплены другие. Но их не тронь. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки. От бабушки по дарственной к внучкам перешло: Би-би тысяча пятьсот душ, а Олёнке каменный дом в Москве, старый Пречистенский дворец, еще с екатерининскими мебелями.
Шурка специально проследил, чтобы в бумаге было записано: со всей обстановкой, картинами, сервизами, столовым и постельным бельем. А то отдадут одни стены.
– Ограбил, совсем ограбил, – заключила gran-gran-maman. – Душу вынул. Злодей.
После чего состоялось формальное воссоединение семьи. Елизавете Андреевне с дочерями позволено было нанести визит бабушке. Паче чаяния, Би-би страшно понравилась старухе.
– Вот я такая же была, – с видимым удовольствием заявила Екатерина Александровна домочадцам. – Кликните барскую барыню. Что, Манефа? Не моя ли кровиночка?
Бывшая нянькой, потом доверенной горничной и, наконец, вершительницей судеб дворни, Манефа затряслась от плача.
