– Я не предлагаю вам издеваться над только что произведенными юнцами, – попытался объяснить свою позицию генерал. Хотя и не был обязан. За ним не тянулась слава дивизионного царя Ирода, младенцев он не душил и на обед ими не закусывал. – Вы понимаете, что попустительствуете откровенному неповиновению?
Командиры продолжали мяться, но молчали, как на допросе у неприятеля. И только перемигивались между собой.
Да, они понимали, но почему-то бездействовали. Александр Христофорович видел, что в свете старшие офицеры, даже в генеральских чинах, отвергали всякие формы положенного им от младших уважения. Хорошим тоном считалось поддерживать субординацию только во фрунте. За пределами же плаца и казармы все были просто благородными людьми, принадлежавшими к одному кругу. И старшие благодушно спускали младшим едва приметный кивок, вместо поклона. А то и сами спешили с первым рукопожатием, на которое не всякий отвечал.
Командиры полков так ничего и не сказали. Выслушали внушение, покивали и разошлись. Бенкендорф и сам уже о многом догадывался. Его попытка посадить под арест пару опоздавших на развод прапорщиков закончилась тем, что начальнику штаба отказали от нескольких влиятельных домов, в родстве с которыми находились именитые штрафники.
Едва-едва командир гвардейского корпуса Васильчиков сумел вымирить Александра Христофоровича с заинтересованными особами. Пришлось даже извиняться частным образом – нет, не перед разгильдяями, этого бы Шурка не вынес – но перед матушками, тетушками и великовозрастными незамужними кузинами. Целовать ручки, гладить мопсов.
– Вам следует замечать имена и фамилии подчиненных, прежде чем требовать от начальников привести их к повиновению, – мягко сказал Васильчиков. – Голубчик, многие командиры просто опасаются с ними связываться.
Паскевич, которому Бенкендорф вздумал жаловаться, отнесся к случившемуся с живейшим интересом.
– Вы напрасно киваете только на знатные семейства. Вот я ездил с инспекцией на Кавказ и там насмотрелся. Войска разорены. Ходят в каких-то драных кафтанах, тамошних чувяках, вместо сапог. Видел и в лаптях. – Генерал отправил в рот пляцек в сахаре, до которых Елизавета Андреевна тоже была большая мастерица. – И при такой нищете спесь прямо польская. Офицеры во фрунте оспаривают приказы. А командующий поощряет. Вечером пришел к нему на квартиру: шум, гвалт, прапорщики сидят вокруг стола, разговаривают, когда их никто не спрашивает, перебивают старших по званию. Я, генерал, вошел, так ни один паршивец не встал. – Иван Федорович даже покраснел от негодования. – Я взял стул у стены и тоже подставил к столу. А его, Ермолова, начальник штаба до меня явился, но топтался у двери, никто его вроде не замечал. Ему стыдно было моего присутствия, да что делать? Так вот, Алексей Петрович этому попустительствует. Покупает у сопляков преданность.
– Зачем?
Паскевич насупился.
– Сам знаешь.
Оба знали. И оба не осмеливались говорить.
Когда-то Шурка не предполагал, что у Елизаветы Андреевны такая влиятельная родня в Харькове. Теперь замаячила московская – Бибиковы. Те, кому она не была нужна, пока не заикнулась об имениях.
Заикнулся муж. Второй. Через Правительствующий Сенат. Тут и выяснилось: нет, не к побочной ветви могучего рода когда-то примыкала правнучка полковника Донца. Не с дальней порослью скрестили дичку-яблоньку. С самим что ни на есть великим и многоплодным деревом.
– Я видеть никого из них не хочу, – повторяла Елизавета Андреевна.
– А придется, – муж был непреклонен. Бибиковы – старинное семейство, въевшееся в землю, перекрестившее нити грибницы с таким числом знатных фамилий, что не сосчитать. Их, как зуб тянуть, не вытянешь, скорее скулу своротишь. Прежняя свекровь – Екатерина Александровна – всей Москве либо сватья, либо крестная. Пятьдесят два внука. Ее покойный муж – родной брат княгине Голенищевой-Кутузовой, жене фельдмаршала. А та – баба ушлая, без мыла в любое присутственное место…
Александр Христофорович не знал, с какого конца и взяться за дело. Голова пухла.
Посидев да посчитав родословные таблицы падчериц, генерал закручинился и решил: либо молчать, глотать как есть. Либо добиваться формального решения Сената и уже тогда обивать пороги. Что тоже рискованно – затопчут.
Однако упрямства ему было не занимать. Вежливости тоже. Решение в Сенате подтолкнули. И с бумагой о возвращении деревень покойного Павла Гавриловича его законным дочерям Бенкендорф предстал перед Екатериной Александровной, которую даже в глаза звали «gran-gran-maman». Она как раз приехала в северную столицу навестить сыновей.
– Между нами есть некоторое недопонимание, которое я хочу разрешить.
Бенкендорфа бы не приняли. Кто подчиняет гвардию этим выскочкам? Но боялись вдовствующей императрицы.
– Как бишь твоя фамилия, сынок?
Ах, как он любил это умение коренной знати не расслышать того, чего слышать не хочется. И одним переспрашиванием поставить просителя на место.
