Дело не портили даже слухи, что Чернышеву, этому очередному русскому Дон Жуану, дамы приносили документы прямо в постель. Полина Боргезе, например, сестра Наполеона. Впрочем, знал Шурка и парижских дам, и подобные слухи.
Одно было несомненно: уродившись редким красавцем, Чернышев трепетно лелеял свои достоинства. Серж, служивший с ним в начале века, рассказывал, что в летних лагерях, где все жили в сараях и сенниках, Чернышеву одному пришлось выделить целую крестьянскую избу для пудрения волос, откуда хозяева бежали, как от нашествия, когда поручик садился перед своим куафером. После войны, съездив с государем в Англию, генерал перенял привычки денди и проводил перед зеркалом не менее трех часов ежедневно. Хотя и не молодел.
Последнее обсуждалось особенно ехидно. Но, на дамский взгляд, мужья завидовали. Потому что красивее быть нельзя. Но и обременительнее, самовлюбленнее, наглее – тоже.
Единственное, что отчасти примиряло товарищей с Чернышевым, заставляло сочувственно похмыкивать, была женитьба на графине Теофиле Радзивилл, урожденной Моравской. Роскошной польке, не столько красавице, сколько королеве.
Государь после войны особенно благоволил подобным союзам. Он сам сосватал генерал-адъютанта. Тот был в восторге. И царю угодить. И экономию поправить. И женщина… словом, такая женщина…
Но вскоре Теофила показала себя. Видела она мужчин и поинтереснее. А Чернышев сдуру решил растолковать жене, какое он сокровище. Какого героя она не ценит! Чем досадил безмерно.
– Ваше Величество, – спросила как-то на рауте в австрийском посольстве Теофила. – Может ли развестись дама, которую супруг пытается убить?
– Безусловно, – откликнулся Александр, ведший графиню под руку.
– В таком случае я свободна! Ваш генерал-адъютант каждый день морит меня скукой, рассказывая о своих подвигах.
И в тот же вечер приказала собирать вещи – ехать в Париж.
Вот тут Александр Иванович сказал жене все, что так долго вертелось на языке.
– Да я твоих пшеков сотнями в Эльстере топил! – бушевал он. – Вот этими руками!
Теофила невозмутимо сидела за столом, ожидая позднего ужина. Но после упоминания о Лейпциге, где погибли тысячи ее соотечественников – как бы невзначай снова оказавшихся не
– Я знала, что ты трус, – тихо сказала она по-французски. – И ничтожество. Да, кстати, в постели тоже.
Чернышев побагровел.
– Хорошо, что у нас нет детей, – невинным голосом продолжала Теофила. – А то пришлось бы, как щенят, в ведре топить. Не хочу от тебя ничего.
Громовой удар кулаком по столу и жалобный звон разбитой тарелки окончили разговор. Генерал без труда получил развод: за венчание со схизматиками Синод не держался.
Чернышев старался всеми силами забыть о случившемся. Но ему не позволили – кололи глаза, смеялись почти открыто. Не от всякого жена сбежит по такой веской причине: скука заела. Мордой в грязь и кого? Ловеласа, Казанову, Байрона – в одном лице.
Александр Иванович затосковал. Попытался побороть унижение еще большим бахвальством. Стал совсем невыносим, хотя все так же великолепен. Кровный жеребец перед бегами. А наездницы нет. Обидно.
Однажды на вечере у Белосельских, где благодаря дружбе Христофора Ивановича с хозяином дома бывали и Бенкендорфы, генерал-адъютант в очередной раз излагал подробности взятия прусской столицы, где, конечно, без его Летучего корпуса не обошлось. Но поскольку перед мысленным взором Чернышева собственная титаническая фигура затмевала все остальные, то и выходило: город, страну, всю Европу от корсиканского чудовище спас лично Александр Иванович. Ну и горстка казаков, пусть их.
Елизавета Андреевна сначала беспокойно поглядывала на мужа. Но, заметив, как тот стоически сохраняет серьезное лицо, решила: не ее дело. И продолжала мужественно внимать всему, что не дослушала злополучная Теофила.
В этот момент дверь приоткрылась, и в гостиную проскользнула одна из младших дочерей хозяев – Ли-ли. Внешне она не заключала в себе ничего примечательного. Бледненькая, белокуренькая и в платьице, еще тянувшем к детской.
– Можно мне послушать? – спросила барышня. – Очень интересно.
Александр Иванович отчего-то поперхнулся.
– Тут… вовсе ничего особенного… Если бы авангард Александра Христофоровича не отвлек на себя основную часть французов, Берлин бы не освободили.
Бенкендорф едва удержал чашку в руках. Чернышев никогда, ничего, ни о ком не говорил, кроме себя любимого. Но на этот раз, чтобы не разочаровать девицу, тот бодро, связно и довольно точно изложил операцию в Голландии, в которой сам не участвовал, а значит, и говорить вроде было не о чем. Нашлось.
