– Картиночка! Барышня моя, как живая!
– Ты что говоришь, дура? Я еще не померла.
Шурка оставил их на этой ноте. Ему пора было в штаб. Куда, если честно, ноги в последнее время не несли.
Хотят, чтобы партизаны вели свою собственную войну. Не хватало еще, чтобы казаки брали крепости! Политические перемены, стремительно происходящие в этом краю, упрочатся при успехе и исчезнут при неудаче.
– В такую погоду никто не выйдет в море.
Осторожный плеск весел в темноте привлек внимание Александра Христофоровича, уже не первую минуту разминавшего каблуком песчаный комок.
– Плыть через лед? Да вы в своем уме? Ветер швырнет лодки на берег. Или сдует прямо на французскую эскадру.
Ни звезд, ни месяца. Одни черные, косматые тучи, придавившие землю к воде. Худшее, что могло с ним случиться – Голландия.
– В любом случае мы погибнем. Ваши русские тоже. Чего ради я стану собирать моряков на верную смерть?
Два дня назад Бенкендорф слушал возмущения старого лоцмана. Вместе с двумя голландскими оранжистами[63] он пришел в измордованный зимним ветром домик на берегу Зюдер-Зее договариваться о переправе. Если хочешь чего-то добиться, делай сам. В личной беседе с главарем местных контрабандистов имелся смысл.
– Короче. Сколько вы заплатите?
Оранжисты попытались что-то вякнуть. Но Александр Христофорович отодвинул их плечом. Поверх шинели на нем был обычный военно-морской плащ в шотландскую клетку, а треуголку заменяла кожаная рыбачья шляпа, которую не пробивал дождь.
– Ничего не заплачу, папаша, – сказал он по-немецки. – Ни гульдена, ни франка. И взывать к твоим патриотическим чувствам тоже не буду. Посмотри на себя.
При каждом порыве ветра черепица на крыше со стуком подскакивала, а в стену точно кто-то ударял ногой.
– Вас обложили. Сидите, как крысы в щели. А ведь ты честный человек. И всю жизнь трудом зарабатывал на кусок хлеба. Хороший кусок. С маслом.
Лоцман вздохнул.
– И хозяйка твоя в рванине не ходила. Гостей при пороге не держала. Посадила бы за стол. Да тебе на этот стол поставить нечего.
Старик заерзал.
– Даже контрабанда не кормит, – заключил генерал-майор, озирая убогое жилище моряка. Пустые полки, где раньше красовалась начищенная до блеска медная посуда. Внушительный буфет, из-за стеклянных дверок которого не выглядывали жестяные банки с «колониальными товарами». Не беленная года два плита занимала полкухни. Раньше ее декорировали чугунные конфорки с литыми ангелами. Чугун пришлось отдать. Французы считали, что из него злобные «батавцы»[64] выльют себе пушки.
– Хорошо, что дверцы с вьюшек не сорвали, – примирительно сказал Бенкендорф. – Вспомни, ведь у тебя в доме всегда пахло кофе и булками с корицей.
Шурка отродясь не был в Голландии и понятия не имел, чем пахнут там дома. Но почему-то воображал, что не клопами. Богатая, цветущая страна. Теперь он наблюдал разорение.
– Розы у моей хозяйки были, – вздохнул лоцман. – Все удивлялись: как растут на таком ветре? А она знай, подсыпай в гряды навоз и золу. Теперь посохли. Коров-то нет. Где навоза взять?
И золы. Прежде топили. Ноябрь, а в доме стыло, как в погребе.
Весь здешний берег жил торговлей с британцами. После того как Бонапарт объявил Голландию «наносом рек Франции» и присоединил к империи, таможенники наглухо перекрыли границу. Континентальная блокада во всей красе. Оставалась одна контрабанда. Но контрабандистов вешали. А с некоторых пор на рейде болтался французский флот. Боялись высадки англичан.
Тем, кто на берегу, хоть подыхай. Без кораблей зачем лоцманы?
– Ваши собираются восстать в Амстердаме, – сказал Бенкендорф. – Без моих солдат им крышка. Ну день, ну два вы помашете оранжевыми флагами. А потом вас ими же и удавят. Мне нужно перебросить людей в город. Неужели из рыбаков никто не рискнет? Если не ради свободы, то хоть чтобы не околеть назавтра от бескормицы.
Старик закашлялся. Зима на носу. Море неверное.
– А ворота? – спросил он. Все эти молодые да ранние забывают о главном.
– Ворота откроют, – вмешался один из оранжистов. – Наших в городе много.
Много, да-а. Но без воинского отряда чего они стоят? Лоцман настороженно переводил взгляд со своих на чужого, по виду тертого. Прикидывал. Потом ударил ладонью по деревянному столу.
– Мать, шапку.
До последней минуты генерал не верил, что они придут. Мимо французской эскадры. Через лед. Но вот плеск весел приблизился. Бенкендорф поднял руку, приказывая солдатам затаиться пуще прежнего. Люди и так сидели, прижавшись к земле. Накрыв оружие полами шинелей, чтобы не блестело. С моря их нельзя было разглядеть. В тихую ночь разговор слышен далеко по воде. Но при свисте ветра, при злых, сердитых ударах волн, да хоть ори.
