Плавание продолжалось девять часов. Многих укачало. Иные блевали за борт. Другие продрогли так, что холодными пальцами не справлялись с затворами. Когда темной кромкой надвинулся берег, Шурка приказал откупорить фляжки и опростать до половины.
– Трите руки, дурни!
Он запретил своим и приказал офицерам на других лодках строго следить, чтобы солдаты не прикладывались со страху, когда шли в виду темной громады французской эскадры. Заметны были только носовые и кормовые огни. Ветер доносил обрывки голосов вахтенных и французскую брань. Тогда следовало молчать и молиться, чтобы даже плеск весел не был услышан. Теперь можно.
В лодках началось оживление. Люди ворочались. Перекладывали оружие. Давали голландцам попробовать водку. Те кашляли, но не плевались. Моряки. Любят крепкое.
Александр Христофорович сузил глаза, вглядываясь в полосу берега. До городских ворот еще предстояло топать. Успеть бы до рассвета, а то каждый человек на фоне водной глади, загорающейся первыми лучами солнца, будет как на ладони.
Бенкендорф прогнал навязчивые мысли о Жоржине. Сейчас она в городе и спит. Ей нет до него дела. Завершись поход провалом, умри он на холодном песке от шального выстрела, опрокинься лодка, утони в черной воде – она даже не узнает.
Правда состояла в том, что его все-таки любили. При чем не те, от кого он в праве был этого ожидать. Пока топтались на Исселе, к генералу прибежал ошалелый командир пикета.
– К вам там карета, графиня, полька.
Яна. Поразительное постоянство!
Бенкендорф приказал проводить гостью без обычных для казаков обидных притеснений.
Сразу после Лейпцига он написал в Наталин письмо с рассказом о гибели Юзефа. Но кто бы мог подумать, что маленькая принцесса приедет. Через две границы и множество аванпостов. Зачем?
Графиня вступила в чистенький фольверковый домик, поджав губы так, словно оказалась в змеином гнезде. К кому следовало отнести ее гримасу? К его казакам? Или к его же соотечественникам? Шурка не знал.
– Я хочу услышать все сама, – заявила Яна, садясь напротив генерала. – Так вы его не спасли?
– А имел основания? – Бенкендорф никогда не позволял ей брать верх, осаживая ироничным тоном. – Довольно и того, что ваш муж вернулся живым в лоно семьи. Ведь мои ребята могли его повесить.
– Гордитесь тем, что не устроили расправу над пленным? – парировала Яна. – Храбрецы!
Она никогда не могла признать отваги за кем-либо, кроме своих соотечественников. Те родились героями. Остальные – по обстоятельствам.
– Я правда ничего не мог сделать, – серьезно сказал Александр Христофорович.
– Верю, – ее рука легла на его ладонь. – По письму я почувствовала: ты винишь себя. И приехала сказать: не надо. Это война.
Вот только утешений ему не хватало! Хотя спасибо. Нужно было, чтобы кто-то снял камень с души.
– Так Бог судил, – проговорила Яна. – Не нам Его поправлять. Кстати, ты знаешь, что эта твоя, – ей очень хотелось сказать «стерва», – в Амстердаме?
Бенкендорф сделал непонимающее лицо.
– Откуда тебе известно?
– В Варшаве много слухов. Особенно о французах и всем, что у них творится. Возвращение актеров трактуют как надежду на прочность Франции. Вот-вот заключат мир.
– Просто у Жоржины были пустые залы в Петербурге, – пожал плечами Бенкендорф. – У нас сейчас в цене подмосточный патриотизм.
Графиня фыркнула, выражая презрение.
– Ты попытаешься с ней увидеться? – На правах старого друга она считала возможным задавать подобные вопросы.
– И рад бы, – Бенкендорф развел руками. – Но вот на столе приказ Винценгероде: ни шагу за Иссель.
Потоцкая жадно схватила бумажку и пробежала ее глазами, благо написано по-французски.
– Так вы не двинетесь дальше?
– Ни в коем случае. Пусть англичане подставляются.
Кажется, графиня успокоилась. Они провели прелестную ночь под названием: все прощено и забыто. Наутро она уехала, засыпав Шурку легкими, как ворох сухих лепестков, поцелуями.
– А ты не думаешь, что эта твоя графинечка… – Серж вошел в комнату, смущенно почесывая затылок.
– Я похож на идиота? – Бенкендорф сел в кровати и взъерошил влажные со сна волосы. – Не знаю, кто адресат моих откровений: французы или уже англичане – поляки быстро меняют хозяев. Но приказ Винценгероде оказался к месту.
Видимо, лицо Волконского выражало непонимание, потому что Шурка счел долгом пояснить:
– Винценгероде, а не государя. Собирайся. Выступаем на Девентир.
Солнце еще не успело протереть глаза, когда русские егеря приблизились к голландской столице. Самый торговый из всех торговых городов на свете! Когда-то его небо трудно было рассмотреть за паутиной снастей. Здесь пахло рыбой и дегтем. А еще золотом. Едва уловимо, но устойчиво. Самые солидные банкирские дома, самые богатые колонии, самый большой оборот товаров…
